Пока Париж спал - Рут Дрюар

Париж, 30 мая 1944 года

На вокзале Монпарнас царит хаос. Солдаты и жандармы повсюду, они останавливают людей, проверяют документы и выкрикивают приказы. Взрослые тревожно смотрят на платформы, с которых уходят поезда, а бледные, уставшие дети, которым впору начать плакать, молча стоят рядом. И каждую секунду кого-то разворачивают прямо у поезда.

– Полиция повсюду, Шарлотта!

Прекрасно осознавая этот факт, я крепче прижимаю к себе ребенка и смотрю по сторонам.

– Не оглядывайся. Просто веди себя естественно.

Жан-Люк так нервничает, что это меня пугает. Если он не успокоится, то привлечет к нам ненужное внимание. Я на мгновение останавливаюсь и смотрю в его испуганные глаза. Сердце бешено стучит в груди, а ладони потеют, но я напоминаю себе, кем мы притворяемся – любовниками, сбежавшими со своим незаконнорожденным ребенком. Как бы вели себя любовники?

Я встаю на цыпочки, обнимаю Жан-Люка за шею, ребенок оказывается между нами. Я притягиваю его к себе и поднимаю лицо, навстречу ему.

– Поцелуй меня, – шепчу я ему на ухо.

Сначала его губы напряженные и холодные, но, когда я их целую, то чувствую, как они становятся мягче – он отвечает на поцелуй. Шум вокруг нас отходит на второй план. Слышно, как вдали раздается свист, плачут дети и кричат люди, а мы стоим здесь лицом к лицу. На душе становится легче. Все будет хорошо. Я просто это знаю.

Жан-Люк отстраняется от меня.

– Пойдем. Нам нужна платформа пятнадцать.

Он берет меня за руку и тянет за собой. Вместе мы направляемся к военному, который проверяет билеты и документы, прежде чем пустить людей на платформу. Внимательно просмотрев документы Жан-Люка, он наклоняется к его ноге.

– Как вы получили ранение? – спрашивает он с немецким акцентом.

– Несчастный случай на работе, – говорит Жан-Люк, его лицо не выражает никаких эмоций, голос остается ровным.

Сзади нас скапливается народ, но солдат никуда не торопится. Он смотрит на удостоверение личности Жан-Люка, затем снова на него, затем снова на удостоверение. Неужели он видит какой-то подвох? Маме, конечно, пришлось стричь его в спешке, чтобы он походил на мужчину на фото.

– Мишель Севанн?

– Да, – Жан-Люку удается говорить твердо.

– Дата рождения?

– Пятое июля 1922 года.

Солдат поворачивается ко мне.

– В каких отношениях вы состоите с этим мужчиной?

– Я… Мы… Мы друзья.

– Друзья? Ваши документы, мадмуазель.

Я передаю ему документы.

– Это что, ребенок?

Он даже не открывает документы, но пристально смотрит на ребенка в моих руках.

– Да.

Он протягивает руку и поднимает покрывало своими длинными тонкими пальцами.

– А свидетельство о рождении у вас есть?

– Я… Мы… мы еще не успели его получить.

– Каждый ребенок должен быть зарегистрирован в течение трех дней от рождения.

Мои нервы напряжены настолько, что кажется, что они вот-вот лопнут. Я не знаю, что ответить.

Вдруг появляется полицейский и шепчет что-то на ухо солдату. Они начинают тревожно о чем-то переговариваться шепотом. Жан-Люк смотрит на меня. Я знаю, о чем он думает. Это наш шанс.

Он берет меня за руку, и мы бежим по платформе, не оглядываясь. Мы запрыгиваем в поезд через ближайшую дверь и оказываемся в пустом купе на восемь человек. Жан-Люк закрывает за нами дверь.