Перемена климата - Хилари Мантел

— Жребий брошен, — отвечала Сандра.

Джулиан пребывал в растерянности. Он сам был обыкновенным географом — учился на географа до тех пор, покуда не сбежал из университета. Студенты с других факультетов уверяли, что географию изучают люди недалекие, туповатые маргиналы, выделяющиеся разве что необыкновенно крепким здоровьем. Быть может, они не преувеличивали: среди тех немногих, с кем Джулиан свел знакомство на факультете, трое или четверо признались, что хотят стать учителями, преподавать географию и физкультуру. Сам он не мог вообразить себя обучающим детей, не говоря уже о том, чтобы учить пацанов пинать мячик или лазать по канатам. Что ж, раз он крепок телом и слабоват умом, тем больше поводов сидеть дома.

Впрочем, эти доводы не очень-то подействовали на мать Джулиана. Отец же и вовсе не задавал вопросов. Неким странным образом мать сделалась как-то значимее, а отец словно отступил на задний план. «Ему на меня плевать, — сказал Джулиан Робину. — Он убедился, что доброй души из меня не получится, а в печальные истории я тоже не гожусь. И вообще, ему интересны лишь чужие чумазые дети с холщовыми сумками».

«Не спешии, это ты пока в печальные истории не годишься», — утешил добросердечный Робин.

Как-то в феврале он очутился с Сандрой в постели — наверху, где стояла большая кровать с медными шишками на поручнях. Миссис Гласс, как обычно, вязала внизу. Кровь Сандры залила простыни.

— Он сам не знает, чего хочет, — сказала Анна. — Когда я спрашиваю, чем ему хотелось бы заниматься, он сразу меняет тему.

— Он всегда был таким, — ответил Ральф. — И потом, что толку ставить перед собой четкие цели в жизни? Сама знаешь, найдется тысяча причин, по которым все пойдет не так.

Голос Анны выдавал скрытое напряжение.

— По-твоему, пусть он и дальше плывет по течению?

— Вспомни, каким он был в детстве, — посоветовал Ральф. — Мы думали, что он никогда не научится читать, вырастет умственно отсталым. Но все прошло именно потому, что мы пустили ситуацию самотеком. Несколько недель покоя его исцелили. Оставь мы его в школе, в окружении невежественных учителей, которые только и знали, что орать, он наверняка замкнулся бы в себе. А так поступил в университет…

— И профукал свой шанс, — перебила Анна. — Ты не думал, что с ним будет, если у них с Сандрой все закрутится всерьез?

— Могло быть и хуже.

— Ну да. — Анна хмыкнула. — Сандра ведь как раз из тех, кого ты опекаешь.

Ральф грустно улыбнулся:

— Нужно проявлять милосердие к страждущим. Надеюсь, нам это по силам.

— Разве так было не всегда?

— Я имею в виду — в кругу семьи.

— Сдается мне, я сыта по горло.

Ральф не ответил вслух, но про себя поклялся, что никто не станет грозить собственным детям и распекать их, как его самого распекал его отец.

Джулиан объяснял Сандре и миссис Гласс все то, для чего не мог подыскать нужных слов дома. Рассказывая, он вспоминал университет, в котором временно очутился запертым, унылое место, где небо едва проблескивало между высокими многоэтажными домами.

— Тоска по дому, — сказала Сандра. — Разве с нею нельзя свыкнуться?

Она вовсе не язвила; ей просто не приходило в голову, что Джулиан мог вернуться домой в том числе и из-за нее.

— Ты об этом ничего не знаешь, Сандра, — ответила миссис Гласс. — Ты никогда надолго не уезжала. Это как болезнь, вот почему говорят, что люди болеют сердцем. Бестолковые у тебя родители, Джулиан. В чем они тебя винят?

— Ну, тоска по дому для них не оправдание, — признался он. — Скажут, что это все глупости. Они сами были немногим старше меня, когда уехали в Южную Африку.

— Правда? — удивилась Сандра. — Я этого не знала.

— Некоторые люди просто не предназначены для путешествий, — подытожила миссис Гласс.

Ральф сказал Анне:

— Ты была права, разумеется. Насчет Джулиана. Прими мои извинения.

Анна широко раскрыла глаза, пораженная этим внезапным публичным самоуничижением.

— Пожалуй, мне следовало уделять больше внимания происходящему. Думаю, после Пасхи я съезжу к миссис Гласс, потолкую с ней наедине.