Голомяное пламя - Дмитрий Новиков

Вспомнилось, как в детстве, том, до страха еще, любил Гриша ходить с отцом в продуктовый магазин. Там подвешены над прилавком были разноцветные стеклянные конусы. Узкой частью вниз висящие, они были разноцветны не сами по себе. Живительный, разный, разнообразный, в них плыл фруктовый сок. Обычно конусов этих было три – с яблочным, томатным и каким-нибудь тыквенным соком. Но тогда, средь советской серости, какими яркими, какими необычными и чудесными казались они ему. Яблочный он не очень любил, тем более тот всегда был с противной, липко обволакивающей горло мякотью. Тыквенный – тот подавно, и за сок его не считал, так, отдельное украшение. А вот томатный – да! Ярко-красный, торжественный, словно флаг страны (правда, мама всегда говорила – нам бы, дуракам, красненького побольше), сок жил внутри стеклянного конуса своей спокойной жизнью, пока отец не пробивал в кассе чек, и степенная продавщица не подставляла стакан под маленький вентиль внизу, и из конуса не начинала бежать тугая, плотная струя, наполняя граненый. В конусе сок тоже убывал, но гораздо медленнее, чем наполнялся стакан, и Гриша с интересом следил за разной этой скоростью, пытаясь понять и быстро понимая – почему она разная. А еще рядом со стойкой стояла солонка с горкой белой соли, на которую кто-то неаккуратный несколько раз капнул красным. Рядом с солонкой – стакан с водой, в нем торчали, томились без дела алюминиевые чайные ложки. Нужно было взять одну, царапнуть затвердевшую соль и бросить комочек ее в стакан. Она погружалась медленно, не сразу, словно с каким-то сопротивлением – белое в красном, и тогда нужно было притопить соль сверху ложкой и долго мешать, позвякивая по стеклянным стенкам. Почему-то весело было это делать. После всего ложка ставилась обратно в стакан с водой, она сама уже была непрозрачной, красной и в этом какой-то неприятной, словно стремилась подделаться под благородный томатный сок.

И когда можно было пить – отец доставал из бумажного пакета купленную заранее сладкую булочку. Обсыпанная сахарной пудрой, она была восхитительна сама по себе. Но если запивать ее соленым томатным соком – наслаждение. Гриша часто потом в разные минуты жизни вспоминал эти походы в магазин с отцом, за соком и булочкой, и никак не мог понять – почему? Что в этом такого особенного. И как-то совсем неожиданно вдруг подумал – может, это и есть главное русское чувство: когда становится сладко, то вслед за этим сразу следует соль. Чтобы не пересластить, не ослабить дозволенностью, отрезвить. И как это чувство прививается с детства – эта постоянная готовность к соли после сладости. И как оно, совместное, все-таки острее, вкуснее простых чувств, что, разложенное на две составляющие, теряет гораздо, неизмеримо больше, чем просто поделенное пополам. Соль и сладость вместе, заодно, одно сразу вслед за другим, неразрывно. И знание, что так будет и бывает всегда – соль вслед за сладостью, – делает тебя гораздо, не в два, во много раз сильнее и быстрее, позволяет быть готовым, выживать. Соль за сладостью. Соль за сладость.

Пока Гриша мечтал у костра, подошел Михаил. В руке он держал большую алюминиевую миску с икрой.

– Ну чего, икорки поедим? – Приятно заранее знать ответ.

– Поедим, – радостно отозвался Гриша. – Соленая?

– Да нет, не успел еще. Сейчас «пятиминутку» сделаем. Знаешь как? – Михаил словно опять проверял Гришу.

– Нет, не знаю.

– Я знаю, я знаю, – засуетился Елисеев. – Я очень люблю делать икру!

– Ну, ты и про чистку рыбы так говорил, люблю-люблю, а сам убежал после трех рыбин. – Гриша подсмеивался над Колей. Тем более было ревниво, что тот действительно умеет и может больше него.

– Да нет, сейчас сделаю. – Коля Елисеев не замечал усмешки, да и не думал никогда над тем, как он выглядит со стороны. Главное – не выглядеть, главное – делать.

– Сейчас почистим ее немножко. – Коля как знал, припас кусок белой марли и уже достал его из рюкзака. – Держи! – Он два угла марлевого квадрата сунул в руки Грише, взял в руку два других, вывалил икру на марлю: – Теперь катай!

И они осторожно, чтобы не уронить, стали поднимать то один край квадрата, то другой. Ком икры тихонько перекатывался по поверхности. Все мельчайшие соринки, хвоинки, какая-то еще шелуха прицеплялись к марлевой поверхности, и икра вдруг засияла новым, перламутровым, глубоким красным цветом. За ними с удовольствием наблюдал Михаил.

– Теперь всё, сейчас тузлук заварю. – Коля налил в большую кружку ядреного кипятку, бросил хорошую горсть соли.

– Не много? – поинтересовался Гриша.

– Рыба да икра свою соль возьмут. Сами знают, сколько нужно, – ответил Михаил за Елисеева. Тот же сосредоточенно мешал ложкой, растворял соль. Потом взял и вылил крутой кипяток прямо в миску с икрой. Гриша аж ахнул:

– Ты чего, сварится же сейчас!

– Не боись. – Елисеев был уверен и деловит. – Засекай время.

Через пять минут он действительно слил тузлук из миски. Икра оставалась как была, красной, полупрозрачной, прекрасной. Такой же оказался и вкус, который не описать, как саму жизнь. Да икра и есть сама жизнь, идеальная жизнь без изъянов, еще не начавшаяся и потому абсолютная.

– Под это дело надо принять, – Михаил вовремя сказал, и Гриша с готовностью налил из канистры, ловко разбавил холодной водой.