Хапуга Мартин - Уильям Голдинг

— Я пока не думал над этим.

— Думай.

— Смысла нет. Я сошел с ума.

— И расселина эта расколется.

Он попытался было рассмеяться, глядя на красные прожилки в глазу, а услышал лай. Он швырял слова прямо в лицо.

— На шестой день он сотворил Бога. Я позволю тебе разговаривать только на моем языке. Говоря его же словами, он сотворил Себя.

— Думай.

Он видел глаз, и глаз слился с закатом. Он схватился за голову.

— Нет. Не могу.

— Во что ты веришь?

Вниз, к сапогам, черным — черным, как уголь, как чернота подвала, — но на этот раз еще ниже, к вымученному ответу.

— В нить моей жизни. Жить!

— Любой ценой.

Повторяй за мной:

— Любой ценой.

— Но ты выжил.

— Это было просто везенье.

— Неизбежность.

— Что же, другие, что ли, жить не хотят?

— Когда как.

Он уронил завесу плоти, волос и выбросил из памяти сапоги. Он прорычал:

— У меня есть право жить, пока есть хоть малейшая возможность!

— Где это право записано?

— Ничего нигде не записано.

— Думай.

Он злился на скалу из картона, заслонившую неподвижные черные ноги.

— Не буду я думать! Я сам тебя создал, и небеса создал тоже я!

— Да, ты.

Он глянул вбок — на неспокойную воду, потом вниз — на костлявые ноги, колени; ощутил дождь, брызги и чудовищный холод по всему телу.

И забормотал:

— Я выберу. Ты сам дал мне право выбирать, и всю мою жизнь скрупулезно вел меня к этим страданиям, потому что это и есть мой выбор. Да, да! Я все понял! Что бы я в жизни ни делал, в конце концов я все равно оказался бы на том же самом мостике в то же самое время и отдал бы тот же самый приказ, — верный, неверный, неважно. Но предположим, я выкарабкался из подвала по телам тех, кого использовал и погубил, уничтожил, чтобы сделать себе ступеньки и сбежать от тебя, но за что ты терзаешь меня? Пусть их сожрал я, но кто дал мне рот?

— На твоем языке ответа нет.

Он откинулся назад и устремил вверх испепеляющий взгляд. И закричал.

— Я решил. Я предпочитаю боль и всю эту жизнь.

— Чему?

Он пришел почти в ярость и замахал на черные сапоги:

— Черной молнии! Уходи! Уходи!

Он сдирал кожу на руках, барахтаясь на плывущей скале. Рот его квакал, и он с криком упал в последнюю расселину.

— Бедный сумасшедший моряк посреди океана!

Он карабкался вверх по Проспекту.

Ярость, рев и смерч!

Пусть будет ветер, дождь и град, потоки крови,

Шторма и шквалы…

Он обежал по кругу Смотровую Площадку, спотыкаясь о камни.

… и ураганы, и тайфуны…

Был полусвет, штормовой свет. Свет лился полосами, и в море возникали долины и кряжи. Чудовищные волны прокладывали себе дорогу с востока на запад, и в этом непрекращающемся движении скала была всего-навсего соринкой. Но и она стремилась вперед, осушая средь них для себя белую дорогу, не боясь утонуть, и толкала Скалу Спасения, ломая волнам хребты, будто нос корабля. Каменный нос, ломая хребет, врезался в воду, и едкий дым, который вился над полубаком, вползал под мостик. Шквал выстрелов смёл и мостик, и от тела тогда отлетели и чувства и дыхание. Он оказался на квадратном камне, где прежде стояла старуха в серебряной маске. Он ехал на нем верхом навстречу волнам и ветру. И опять зазвучала далекая музыка, а рот заквакал:

— Быстрее! Быстрее!

Скала еле тащилась. Он ударил по ней каблуками, как шпорами.

— Быстрее!

Волны — каждая — что-то да значат. В штормовом свете волна, покачиваясь, подрагивая, бежала, мерцая гребнем, как память о проблесковом маячке. И вода за Скалой Спасения, когда добегал до нее ближний край волны, приходила в движение и во гнев, и, взревев, разбухала. И Скала превращалась в оспинку над пучиной, которая вздымалась в вихре пены, жуя как пасть. Весь гребень волны, длиной в сотню ярдов, выдвинувшись вперед, упадал, покрывая целые ярды пеной и таким грохотом, будто бы на скалу обрушилась целая армия.

— Быстрее!

Рука отыскала кружок с личным номером и вцепилась в него.

Рот закричал:

— Плевать мне на твое сочувствие!

В грохоте волн и туч послышался знакомый звук. Звук был тише, чем море, музыка, собственный голос, но центр понял все сразу. Центр немедленно повлек тело вниз со скалы и сунул в расселину. И едва успело оно спрятаться, глаз заметил на западном горизонте черный завиток молнии, и центр затолкал поглубже торчащую плоть и волосы. И снова клинок застучал по жестянке.

— Право на борт! Я убью нас обоих. Я врежусь этим боком в дерево, по тебе шарахнет, и ты сдохнешь! Ничего нигде не записано!

Центр знал, что делать. Он был поумнее рта. Он отправил тело к выбоине с водой. Он спрятал его в мутной, кружащей пене. Он выбросил руки вперед, рассек воду и нащупал плоское дно. Он елозил на скале, как тюлень, а рот заливало пресной водой. Центр добрался до противоположного края и сдвинул камень. Послышался шорох, треск, рухнул каскад падающих камней и воды. Открылась широкая даль, полная сумеречного света и волн. А в грязной нише, там, где стояла собранная пресная вода, лежало тело.

— Сумасшедший! Конечно, сумасшедший!

Центр заставил тело отползти от выбоины и отправиться туда, где прежде была Смотровая Площадка.

По всему небу раскинулись ветки черной молнии, и стоял шум. Одна из веток сбежала в море и исчезла в огромных волнах. Там она и осталась. А море замерло, замерзло, превратилось в бумагу, раскрашенную бумагу, разорванную черной линией. На той же бумажке была и нарисованная скала. Раскрашенное море наклонилось и побежало в черную трещину, открывшуюся посредине. Трещина была окончательна, категорична и трижды реальна.

Центр так и не понял, сам ли он швырнул тело вниз или же опрокинулся мир. Скала оказалась возле лица, она и ударила по вцепившимся в нее клешням омара. Центр смотрел на скалу и клешни.

Вспыхнула последняя молния. Звуков не было, ибо все звуки теперь потеряли смысл. И музыки не было, ни один звук не доносился до него, и наклонившееся, неподвижное море было безмолвно.

Рот поквакал еще и затих.

Рта не было.

Оставался один центр. Он позволил молнии вершить свое дело по законам своих небес. И без глаз он увидел, как в просвете меж ветками молнии участки неба превратились в ничто. Центр почувствовал страх, центр почувствовал гнев, но, чтобы исторгнуть их, ему не нужен был рот. Он крикнул в это ничто, бессловесно, беззвучно.