Zевс - Игорь Савельев

Или вот еще неприятная особенность «сверхлюдей». Каждый из них – колосс на глиняных ногах. Это как сверхзвуковой лайнер во дворе университета, где его втиснутость в пространство мешала оценить внешний облик, то, что так хорошо заметно на картинках: ощущение, что «Ту-144» сейчас шмякнется плашмя, расшибив свой породистый нос. Стремительность была заложена в самой конструкции: огромная машина как будто изначально стояла под углом от земли, и если задний массив держали многоколесные тележки шасси, то вся передняя часть зависала на единственной длинношеей стойке… И Кир гордился бы его, Леши, наблюдательностью.

Если бы не имел привычки гордиться только собой.

Его ахиллесова пята – в страхе выглядеть смешным, оказаться в глупом положении в чьих-то глазах и так далее. Даже странно, как это не мешало выходить ему на сцену в студенческие годы… а может, эффект сцены: даже выходя в КВНе, а не в «Вишневом саде», это все равно как будто не ты. А может, в те годы в нем это еще не развилось в такой степени… «Степень» Леша мог оценить теперь: самоуверенность, даже заносчивость, и сразу вдруг – нерешительность, почти паническая растерянность, если что-то может «пойти не так»… Весь этот натюрморт – с полной раскладкой составляющих – Леша мог оценить ветреной, избыточно южной ночью в Сен-Тропе.

Они растерянно перемещались в пространстве, времени: когда покидали Москву, осенние дожди омывали самолет едва ли не сильнее, чем жидкости против оледенения. Париж, если и маскировался под город позднего лета, то только днем: с последними лучами солнца силы оставляли его. Как одеваться, было непонятно. Рассовывали свитера по чемоданам; куртки то убирали, то доставали. Что до Лазурного берега, то он уже ни подо что не маскировался: не было ни намека на «бархатный сезон», а просто стояла овеществленная летняя картинка, солнце-ветер, и у берега, действительно, мутно-голубо-жемчужно взбалтывалось море. Леша потом спросил у всезнающего Литовченко, откуда этот цвет. Волны постоянно вздымали со дна мельчайший белый песок. У берега постоянно клубилась благородная муть. На других пляжах это бы играло на понижение – как же, грязная вода, – но здесь и это сумели объявить «лазурью» и сделать визитной карточкой…

Во французах и так было что-то крикливое, хвастливое – умение красиво подать даже недостаток, – а ложь в их устах звучала просто и естественно, но особо ярко все это явилось здесь, на юге: дома (как и двухэтажные надгробия на местном кладбище) могли казаться слишком вычурными, даже пошлыми от бесконечных мраморных ангелочков и розеток; клумбы – приторно яркими, люди – громкими… Но то, видимо, любой юг. Нечто безумное было и в позднем вечере в Сен-Тропе, когда обычные европейские картины улочек – ни души, окна зашторены наглухо – настолько не походили на центр с огнями, музыкой… и, оглушенному, могло показаться даже, что ходит трамвай, но это будет уже ложное воспоминание: просто трамвайные рельсы, вклиненные в брусчатку, так же ярко и фальшиво отблескивают разноцветными огнями.

Двуличность города подчеркивалась тем, что невозможно было купить бухла.

В многолюдном центре не находилось ни одного ночного магазина. Вовсю работали бары, но, – они зашли в два-три – очень дорогие: даже Олег, которого так и распирало от желания начать уже гламурную жизнь, требовал осесть в барах все менее уверенно. Леша не верил, что они так и протаскаются безуспешно, нет. Поэтому, едва заслышав русскую речь, он окликнул компанию каких-то малолеток.

– Эй, земляки, привет… Слушайте, а здесь есть какие-нибудь магазины? Вина где-нибудь можно достать?

Земляки откликнулись охотно. С энтузиазмом. Принялись объяснять наперебой, что нет, что они все здесь уже знают как свои пять пальцев… Что вот этот бар неплохой, а в этот не ходите, скучно, он для старперов… Земляки принялись охотно рассказывать о себе. «Мы тут учимся…» Ну да, ну да. Понятно, как тут «учатся» и кто. Леша слушал их интонации и разглядывал, скорее со снисходительным любопытством: он думал, что в такой наивной, гротескной манере «золотую молодежь» изображают только в Comedy. Продуманный загар даже у парней; одна девочка все время складывала подкачанные губы в «пю», не зная, что ли, что это давно и жестко высмеивается всеми приличными людьми; модные маечки, модные джинсики, стразики: да черт возьми!..

Леше было любопытно, и кто как реагирует на этот «контакт цивилизаций». Олег, кажется, готов был переметнуться в их стан, весь его облик, поскуливающий, говорил, что… Это не так интересно. Интереснее – Кир. Почему-то он заметно занервничал. Ему как будто не терпелось поскорее прекратить этот разговор, он мялся с ноги на ногу, смотрел в сторонку, как будто собор (или ратуша? что это?) вызвал у него внезапный интерес. Он вообще как будто отошел, делая, что ли, вид, что «я не с ними». Сначала Леша подумал, что он боится соединения компаний на почве земляцкого распития вина. Ну, бывает. Ну, не любит человек чужих. А может быть, взыграл снобизм. Мол, о чем с ними разговаривать, за бутылочкой сухого белого?.. Или уже какого угодно… Но все оказалось куда сложнее. Леша внезапно увидел, что Кир дико комплексует.

– Ну а вы кто? Откуда? – спросила наконец «золотая молодежь», приглядываясь к коттону и лейблам (но, впрочем, все еще вполне дружелюбно).

– Мы из Москвы. Мы здесь по работе, – вдруг ответил Кирилл, всех опередив, ответил так сурово и веско, что «золотые» должны были подумать (по его замыслу) как минимум про Службу внешней разведки Российского Федерации. После чего тут же попытался гордо увести «своих».