Последний сон разума - Дмитрий Липскеров

Погосян то и дело отворачивал лицо и срыгивал в снег какой-то зеленью – все запасы желудка были давно исчерпаны.

Ишь ты, дрянь какая из меня лезет, – думал майор, закапывая косточки поглубже. – Ишь какого цвета она!.. Может, с организмом у меня чего не в порядке?.. Болезнь какая?..

Синичкин копал с прилежанием. Рвота его не мучила, но когда он обнаружил припорошенную снежком крошечную детскую ручку с малюсенькими пальчиками, слезы хлынули из его глаз водопроводными струями и он заскулил еле слышно от больших нечеловеческих мук.

Зубов орудовал киркой от плеча. Старался работать на совесть, дабы произвести впечатление на начальника – зная добрый нрав майора, он рассчитывал уже к вечеру возобновиться в прапорщиках.

Через час братская могила была сооружена и милиционеры отдыхали здесь же, усевшись прямо в снег.

– Сгоняй, Зубов, в магазин, поллитру купи! Помянем детишек!..

Не заставляя майора повторять просьбу дважды, Зубов рысцой ускакал к новостройкам, а офицеры остались по-прежнему сидеть в снегу.

– У тебя есть еще патроны? – спросил Погосян.

– Еще обойма, – закивал Синичкин.

– Пойдем.

Майор встал и вновь обнажил свой «Макаров», засунув в него новую обойму. То же самое сделал и капитан Синичкин. Они вновь забрались на пригорок, под которым раскинулось вороное воронье море. Птиц было такое количество, как будто они с каждой минутой размножались в геометрической прогрессии. Расстрелянных видно не было. Вероятно, они стали пищей для своих собратьев.

– А как же с учетностью боевых припасов? – поинтересовался Синичкин

– На учебные стрельбы спишем! – отмахнулся Погосян.

– Идея хорошая!

– Их бы напалмом, как в Карабахе!

– Вы же там не были.

– Слышал.

Офицеры постояли несколько секунд в тишине, а потом, подняв прицельно пистолеты, вновь стали расстрельной командой, получая от дергающихся стволов удовлетворение, а от кровавого месива под пригорком удовольствие.

Вернулся Зубов. Он установил поллитровку в сугроб, вставил в «Калашников» новый рожок и присоединился к товарищам, поливая очередями дьявольское отродье.

Когда милиционеры отстрелялись, то сели пить водку. Разлили по пластмассовым стаканчикам. Зубов достал из-за пазухи промасленный сверток, в котором содержался квадратный кусочек сала, порезанный дольками.

– За убиенные невинные души! – произнес Погосян. На его глаза навернулись слезы, но он волевым порывом удержал их и выпил водку одним глотком. Взял кусочек сала и пососал его немного.

Зубов с Синичкиным тоже выпили и тоже закусили.

Вновь разлили, и вновь Погосян сказал тост:

– За их родителей!

– За ученых, – уточнил Зубов.

– Скотина ты все же! – почти беззлобно выругался майор, но про себя подумал, что армяшка прав, что у этих детишек нет родителей, которые бы могли пролить за их упокоенные души слезы, а потому в свою очередь уточнил:

– За тех, кто дал им жизнь!

– За Бога! – вырвалось у Синичкина, и он посмотрел на серое небо.

– Ага, – согласился Зубов и выпил.

– А теперь все в отделение. Только день рабочий начался, а вы уже нажрались!

– А можно я домой заскочу на минутку? – попросился Синичкин. – А то, когда карапетяновский язык нашел, провалился под лед. Воды холодной сапогами черпанул. А вы знаете, ноги у меня больные, боюсь, опять пухнуть начнут.

– Иди, – разрешил Погосян. – Час даю…

– А мне надо бензином заправиться! – объявил Зубов.

– Поезжай, я пешком доберусь.

Офицеры разошлись каждый своей дорогой, а Зубов уехал на газике заправляться бензином. Утро вступило на землю, и народ потянулся на работу.

Синичкин отправился домой, решив ни за что не рассказывать о случившемся Анне Карловне. Он с удовольствием замечтал о чашке кофе со сливками и сухарем с маковым зерном.

С выделившимся желудочным соком он поджидал лифт, пришел грузовой, и капитан вознесся на нем к пятому этажу, в котором проживал. На ходу он расстегнул шинель и расслабил галстучный узел.

Он звонил в дверь долго и уже было подумал, что су-пружница куда-то ушла по своим женским делам, и зашарил в кармане в поисках ключей, как дверь вдруг отворилась и на пороге явилась Анна Карловна – вся улыбающаяся, лучащаяся каким-то внутренним светом и одновременно прячущая от мужа свои большие глаза.

Что это с ней, с коровой? – удивился Синичкин. – Расплылась, как масло на солнце!

Но вслух ничего не сказал, отодвинул жену, снял шинель, повесил ее на вешалку и направился в кухню поджигать газ для кофе. Анна Карловна неотступно следовала за мужем и все более глупо улыбалась, словно умом тронулась.

И чего она меня не спрашивает, почему я внеурочно явился? Уж не сошла ли с ума в самом деле?.. – думал участковый.

Включив плиту и усевшись на табурет, Синичкин услышал, как в комнате мяукнуло.

– Чего это? – спросил он, поворотив ухом.

– Володечка… – пропела Анна Карловна.

– Кошку, что ли, притащила?

– Володечка…

После сегодняшних нечеловеческих переживаний участковому Пустырок очень хотелось сказать своей половине, что она полная дура, но он сдержался и отхлебнул горячего бразильского.

В комнате опять мяукнуло.

– Покажи кошку-то!

Анна Карловна после просьбы мужа словно книксен сделала, затем вновь выпрямилась, но улыбалась уже натужно.

– Ну!

Синичкина охватывало раздражение.

– Знаешь же, что не люблю кошек!

– Это не кошка, – наконец выдавила Анна Карловна.

– А что же?

Жена набрала полные легкие воздуха, но лишь пропищала в ответ:

– Ребеночек…

Капитан рассосал кусок макового сухаря.

– Чей? Куракиных из пятой? Нечего с их детьми сидеть!

– Не-а…

Анна Карловна кокетливо склонила голову на плечо, как будто ей было не сорок с лишним, а семнадцать, чем почти вывела мужа из себя.

– Этих, что ли… Как их… Ребенок-то?.. Фискиных?..

– Не-а…

– Так чей же?! – взорвался Синичкин и вскочил с табурета резко, отчего чашка с кофе опрокинулась прямо на форменные штаны, обжигая больные ляжки. – Черт бы вас всех драл! – заорал он. – Сумасшедший дом в собственной квартире!

Если бы Синичкина спросили, кого он имел в виду под словом «всех», он бы вряд ли ответил что-либо вразумительное. Сейчас милиционер был просто взбешен и сжимал руки в кулаки.