Моряк из Гибралтара - Маргерит Дюрас

Она склонилась ко мне, будто речь шла о чем-то очень важном.

— Да, ты угадала, — ответил я, — всегда. Продолжай, расскажи мне что-нибудь еще.

Похоже, это ей не слишком-то улыбалось, но она почти не показала виду, разве что самую малость.

— Только в таких портах, — продолжала она, — шаги, движения не оставляют тех зловещих отпечатков, до каких так охочи полицейские. В любом городе их столько, всяких следов, которые оставляют не только убийцы, но и вполне добропорядочные граждане, что у полицейских хватает забот: знай себе бегай и вынюхивай, как бы не ошибиться…

Я плохо слушал, что она говорила. Я смотрел, как она говорит, а это было совсем другое дело. И все, что отражалось у меня в глазах, она прекрасно видела.

— Понимаешь, — говорила она, — в таких портовых городах у полицейских куда больше хлопот, пусть даже их самих больше и они безжалостней, чем в любом другом месте. Они следят только за теми, кто пытается удрать, а остальные пусть себе живут как хотят, им лень, им до них и дела нет.

Матросы слушали ее немного удивленно. Но в общем и целом были с ней вполне согласны.

— Да что говорить, — заметил один из них, — в Тулоне они цепляются к тебе куда меньше, чем в Париже.

— И потом, — проговорила она, — разве не чувствуешь себя спокойней, когда у тебя под боком море? Я имею в виду, в известных обстоятельствах.

Она явно хотела заставить меня высказать на этот счет мое собственное суждение.

— Когда у тебя нет семьи, — продолжила она, — нет сундуков с барахлом, нет документов, нет дома, когда не знаешь, куда себя деть, даже наоборот, когда у тебя нет никакой уверенности в завтрашнем дне, которой так кичатся добропорядочные граждане, и когда тебе нелегко перемещать с места на место даже себя самого, — где же, как не на морском берегу, ты будешь чувствовать себя в наибольшей безопасности? Или на море…

— Так оно и есть, — согласился я, — даже если ты и не убийца.

И рассмеялся. Она тоже. Потом к нам присоединились и матросы.

— Даже в том случае, — едва слышно добавил я, — когда у тебя слишком много денег и ты не знаешь, куда их девать.

Она снова расхохоталась.

— Да, даже в этом случае, — согласилась она.

— И потом, — сказал один из матросов, — когда ты в Марселе, ты уже почти что в Диего.

— Нанялся помощником кочегара на первый же грузовой корабль, который отплывает в ту сторону, — добавил другой, — вот и все дела.

— Ведь недаром говорят, — заметила она, — что главное преимущество портовых городов как раз в том, что из них можно быстро удрать. Летом в портах бывает много туристов. А что они, спрашивается, о портах знают? Набережную, может, пару-тройку злачных мест, да и то не всегда.

— Ну а ты, — смеясь, поинтересовался я, — со всем своим богатым опытом по части преступной жизни, что, интересно, увидела там ты?

— То, чего обычно не видит никто, — ответила она, — крошечные улочки — кулисы, созданные для того, чтобы скрываться. Правда… — Она заколебалась. — Правда, мне слишком часто мерещились там обманчивые тени…

— Ну и что?

— Теперь я больше не схожу на берег. Яхта все та же, сменилось только название. К чему мне выходить в город? Ведь яхту-то нельзя не заметить, ее видно лучше, чем меня, разве не так?

— Что и говорить, уж она-то сразу бросается в глаза, — подтвердил я.

Один из матросов включил радио. Какой-то дурной джаз.

— Ты не хочешь немножко сыру?

Я встал и пошел за ним. Она тоже встала.

— Мне больше не хочется говорить, — сказала она.

— Пора бы тебе, — напомнил я, — показать мне мою каюту.

Она перестала есть и посмотрела на меня. Я продолжал жевать.

— Ну, конечно, — мягко согласилась она, — сейчас я тебя провожу.

— Я еще не наелся, — возразил я, — пойду возьму какой-нибудь фрукт.

Она не стала есть фрукты. А пошла и принесла два стакана вина.

— Скажи-ка…

Она снова наклонилась. Берет упал. Было уже поздно. Пора ложиться спать. Волосы у нее совсем растрепались.

— Что?

— Ты ведь любишь море, правда? Я хочу сказать… тебе здесь не хуже, чем где-нибудь в другом месте?

— Я не знаю моря, — рассмеявшись помимо своей воли, ответил я. — Но думаю, что я обязательно его полюблю.

Она улыбнулась.

— Пошли, — сказала она, — я провожу тебя в твою каюту.

Мы спустились на нижнюю палубу. На ют выходили двери шести кают. В четырех из них сейчас жили матросы. Она вошла в шестую с левого борта. Каюта была свободна, и, судя по всему, довольно давно. Там стояла одна койка, это была каюта, соседняя с ее. Зеркало потускнело. Весь умывальник покрылся слоем мелкой угольной пыли. Койка не была застелена.

— Она пока довольно часто пустует, — пояснила она.

Прислонилась спиной к двери и добавила:

— Почти всегда.

Я подошел к иллюминатору. Он смотрел прямо в море, а не на нижнюю палубу, как мне показалось сначала. Потом направился к умывальнику и открыл кран. Он поддался не сразу. Сперва вода потекла ржавая, потом посветлела. Ополоснул лицо. Кожа все еще болела. Это я так обгорел, пока спал под платаном, поджидая отправления поезда с Жаклин. Она следила за каждым моим движением.

— Ты здорово обгорел, — заметила она.

— Это пока ждал поезда. Мне пришлось долго ждать.

— Позавчера за обедом ты жутко напился. Все время то вскакивал, то снова садился. Ты выглядел счастливым. Не припомню, чтобы мне хоть раз в жизни доводилось видеть человека, который бы выглядел таким счастливым.

— Я и правда был тогда жутко счастливый.

— После обеда я довольно Долго искала тебя вокруг траттории. Сама не знаю, вдруг захотелось немедленно снова тебя увидеть, и все. Было сразу видно, что ты совсем не привык чувствовать себя счастливым. Но держался молодцом.

— Это все вино. Я очень много выпил. И потом, надо же было умудриться так обгореть.

— Тебе не надо было умываться, лучше намазать лицо кремом.

Вода освежала, но стоило вытереть лицо, как оно начинало гореть еще пуще прежнего. Поэтому я продолжал то и дело ополаскивать его водой. У меня было такое ощущение, будто меня кто-то расцарапал в кровь. Вот уже два дня, как я непрерывно страдал от этой боли.

— Сейчас принесу тебе крем, — предложила она.

И вышла из каюты. Несколько минут в каюте царила полная тишина. Я перестал ополаскивать лицо и ждал ее возвращения. Только тут я явственно услышал вибрацию от корабельного винта и шелест морских волн, бьющихся о корпус корабля. Сделал над собой неимоверное усилие, пытаясь заставить себя удивиться, но так и не смог. Единственное, что удивляло меня в тот момент по-настоящему, это то, что ее не было со мной в каюте. Вернулась она очень быстро. Я намазал лицо кремом. Потом закончил умываться и наложил на лицо еще немного крема. Она растянулась на койке, заложив руки за голову. Я повернулся к ней.