Downшифтер - Макс Нарышкин

— Серые волки…

— Что? — не понял отец Александр.

Мне очень не хотелось упоминать о покойной старушке, но в этом доме мне, кажется, доверяли.

— Я был у бабки Евдокии, — твердо сказал я. — Сразу, как приехал. Она сказала, что меня преследуют серые волки. — Меня даже тряхнуло от воспоминаний о предсказаниях ясновидящей.

— Хороший был человек… — задумчиво проговорил отец Александр. — Но вам не следовало бы ходить к ведуньям, Артур Иванович. Вы православный христианин и помощь должны искать у Христа, а не у них…

Мне захотелось снова напомнить о процедуре угощения меня несъедобными грибами, но я сдержался. Этот вопрос объяснениями уже исчерпан. Священник между тем гладил невыразительную для его сана бороду и говорил:

— Вы бредили во сне, когда лежали в моем доме. И я слышал много страшных вещей… Что вам показалось в том сне самым ужасным?

Я подумал.

— Когда с церкви сорвался крест и он полетел в мою сторону. Вздыбив столб земли метров десять высотой, он вонзился в нескольких метрах от меня…

— Ваша вера пошатнулась — это предупреждение, — заглянув мне в глаза, объяснил священник.

В этот момент лицо мое было бледно — я уверен в этом. Когда к человеку приходит невероятная по силе догадка, подкрепленная фактически, он мгновенно бледнеет. Кровь оттекает от его мозга, чтобы в следующее мгновение обрушиться на мозг с новой силой.

Думай, Бережной, думай…

— Отец Александр… я пришел сюда за Лидой.

Он поднял на меня красные от тяжелых раздумий глаза.

— Я сказал — я пришел за Лидой.

— В каком смысле?

— В прямом. Я люблю ее.

За спиной моей послышался скрип пружин стула, словно на сиденье резко поставили пакет с чем-то тяжелым.

— Я люблю ее и хочу забрать ее с собой. И вам, и ей, и мне известно, что меня ждет. Спасти мою жизнь может только случай и мой ум. Мне нужно ваше благословение, но не священника, а отца. Я люблю ее, и ничего поделать с этим, видимо, нельзя.

За спиной снова раздался скрип стула, но на этот раз уже такой, что представлялся какой-то груз, который сняли с пружин. И я почувствовал на своей спине ладошки девушки.

Священник смотрел на меня широко распахнутыми глазами, и я думал о том, что вот, пожалуй, тот редкий случай, когда церковнослужителю, умнейшему из людей, нечего сказать.

— Она… — Глаза его забегали по моему лицу. — Она молода…

— Это не причина для отказа. Вы стали самым молодым священником в истории России и не считаете это за порок.

— Но я ни разу даже не говорил с нею об этом! — изумленно выдохнул он.

— Я люблю его, — услышал я за своей спиной, и сердце мое потеплело.

— Немыслимо… — прошептал священник.

Через минуту он встал, снял со стены какую-то икону — я плохо разбираюсь в иерархии святых угодников — и заставил нас по очереди поцеловать образ.

— Немыслимо, — повторил он и с сомнением посмотрел на дочь.

— Я все равно бы ушла с ним, — прошептали ее губы.

Я знал, на что шел. Он не мог не отпустить, иначе это был бы не священник, а я сейчас был просто обязан забрать девушку с собой. Пока еще не поздно…

Знай я, что случится через несколько часов, я бы оставил Лиду дома.

— Мы сообщим вам сразу, как остановимся, — пообещал я, и Лида убежала куда-то наверх, еще выше этой комнаты.

Он растерянно посмотрел на меня и тоже засуетился.

— Артур Иванович… Вы должны понять, что Лида… Я вам говорил о ее матери… Она — единственное, что есть у меня… Боже правый… — Он окончательно потерял над собой контроль. — Подождите…

Метнувшись к бюро, он отомкнул ключом, найденным на поясе, один из ящиков.

— Вам понадобятся средства… Возьмите сколько есть, — и он протянул мне пук денежных купюр. Священники не умеют обращаться с деньгами, они хранят их в том виде, в котором они к ним поступают, — ворох поверх вороха.

— Вы, видимо, невнимательно слушали свою пленку, отец Александр, — сказал я, пряча руки за спину. — Иначе обязательно заострили бы внимание на том, что в километре от северной окраины города есть рощица, в ста метрах от которой стоит корявая береза. В шаге от ствола есть присыпанная землей ямка, а в ней — кое-какие деньги. Мне очень жаль, что придется воспользоваться средствами, нажитыми предосудительной торговлей, но я не вижу иного способа уйти и увести за собой того, кого я привел.

— Как вы дадите мне знать, где находитесь? — глухо поинтересовался убитый горем расставания отец, теперь совсем не святой.

— Я изыщу способ.

Уходя из этого дома, я чувствовал, как в груди моей трепещет ливер. Это было невыносимо, и единственное, что меня грело и сдерживало от желания схватить девушку за руку и убежать, была сама девушка. Она оставляла здесь отца, которого, по всей видимости, очень любила. И уйти просто так, сойдя с крыльца, не могла.