Человеческий крокет - Кейт Аткинсон

Таким, как Винни, нельзя поручать детей. Дети ей не нравились, и она не любила воспитывать никого, кроме кошки — твари, которая изредка приоткрывала в Винни тайники нежности. Страшновато бывало войти в комнату и увидеть, как она стоит на четвереньках, заглядывает под диван и зовет: «Кис-кис-кис» — добрым голосом, осипшим от редкого использования.

— А все ваша мать виновата! — кипела Винни, дергая колтуны Изобел; без присмотра кудри у Изобел стали как проволока и смахивали на терновник. — Я вам что, парикмахерша? — бормотала Винни, сражаясь с щеткой «Мейсон Пирсон».

Чарльз спасался хулиганством. Дрался в школе, пинался, кусался, и его с позором отсылали домой, где Винни лупила его той же щеткой. Он носился как одержимый, все ронял, все ломал, потом застывал с идиотской ухмылкой. Ему вечно не сиделось на месте. Может, потому, что родился в дороге. Когда Винни его отчитывала, он стоял руки в боки, ржал, как робот на пружинке, — ха-ха-ха, — и Винни лупила его по лицу, чтоб замолчал.

Почти каждую ночь он писался в постель — что особенно удручало Винни, которая ежеутренне сгружала его постельное белье в медный котел, сопровождая процедуру рыданиями и ламентациями, достойными катастрофы библейских пропорций.

— Я не понимаю, что с тобой такое! — визжала она, волоча его за большое ухо вверх по лестнице.

Один аспект суррогатного материнства неустанно поражал Винни: оказывается, дети растут. Изобрети китайцы метод бинтования всего тела, Винни стала бы их первым заказчиком.

— Ты что, опять выросла? — скрежетала она всякий раз, когда Изобел предъявляла пальцы, стоптанные в слишком тесной обуви, а худые веснушчатые запястья Чарльза вылезали из манжет блейзера.

Раз уж ей достались дети, пускай они будут карликами. Хотя, разумеется, с точки зрения Винни, не бывает детей подходящей модели — разве что выросшие и уехавшие.

Ладно бы Чарльз, низкорослый, давно отставший от сверстников, но вот с Изобел были проблемы. За полгода она выросла из старой школьной формы, и Винни решительно отказалась покупать новую.

— Как грибы после дождя, — умилилась миссис Бакстер, принеся Винни сверток. — Ношеная, но в чудном состоянии, — уговаривала она.

Она и не знала, возмутилась Винни, что нуждается в благотворительности, и миссис Бакстер сказала:

— Ох-х нет-нет-нет-нет, ну какая благотворительность, просто в школе у мистера Бакстера целое море формы про запас — все считают, что это разумно… я и решила… они так быстро вырастают… и новые покупать — только деньги на ветер, и… это разумно… очень многие так считают…

И в конце концов, когда сложилось впечатление, будто Винни делает миссис Бакстер одолжение, а не наоборот, Винни приняла сверток. Нелюбезно ворча. Можно ли утонуть в море школьной формы?

Клоунская Чарльзова физиономия лыбилась из-под фуражки а-ля Билли Бантер[54]— Чарльз собрал обширную коллекцию дурацких гримас, посредством которых и общался с внешним миром, будто мир крепче его полюбит, если Чарльз сумеет одновременно скосить глаза к носу и надуть щеки. Ничего подобного, увы.

Простуда, одолевавшая Чарльза со дня смерти Вдовы, так его и не оставила — нос вечно забит желто-зелеными соплями, уши заложены чем-то похожим. Чарльз населял подводный мир слабослышащих, и, лишь когда школьная медсестра направила его в больницу, остальные узнали, до какой степени он полагался на чтение по губам, расшифровывая слова, — ушная дислексия, игра «эрудит» на слух.

— Такой-то лопоухий, — сказала Винни, она много часов проторчала в больничной приемной и была недовольна, — мог бы и научиться слышать.

Бедный Чарльз, у него на голове торчали розовые уши слоненка Дамбо, как у тезки королевских кровей.

— Уже взлетел? — полюбопытствовал Тревор Рэндалл, главный школьный задира, и Чарльз, вместо того чтобы мудро струсить и улизнуть, заехал ему в глаз, за что был избит до раскаяния мистером Бакстером.

В конце концов Чарльза прооперировали — добрый хирург проткнул ему барабанные перепонки и вытянул все желто-зеленые сопли. К сожалению, это не помогло Чарльзу научиться читать, и мистер Бакстер продолжал колотить его по рукам линейкой, чтобы Чарльз лучше разбирал слова.

Чарльз помалкивал о том, что Элайза, когда вернется, оторвет мистеру Бакстеру голову и выдерет легкие через горло. Он предвкушал потрясение мистера Бакстера. «Хлоп! Хлоп! Хлоп-п-п!» — говорила кожаная плетка мистера Бакстера (она же «камшик» на своеобразном диалекте миссис Бакстер).

Скудные воспитательские умения и навыки Винни были истощены кашлями и простудами, вирусами и инфекциями, ноющими и острыми болями, прыщами и бородавками — микробно документированной утратой родителей. Чарльза снова положили в больницу с подозрением на аппендицит, а затем выписали, не найдя объяснения его таинственным болям.

Хозяйство в «Ардене» оставляло желать много лучшего. Без Вдовы стало холодно и смурно. Винни разжигала камин в гостиной, только если температура падала в арктические глубины. («Берегись! Белый медведь!» — говорил Чарльз, в ужасе расширяя глаза цвета ржави, а Винни визжала и озиралась. Ха-ха-ха.)

В доме они носили перчатки, а Чарльз нацеплял темно-синий шерстяной шлем (очень дурно связанный Винни), в котором походил на гоблина, — для полноты маскировки не хватало только дырок для больших заостренных ушей. Изобел надевала пуловер, связанный миссис Бакстер, со сложным узором из узлов, цепей и тросов, — наверное, таким рукоделием во сне занимаются моряки.

Дом не отапливался из соображений бережливости. Скупая Винни молилась на бережливость (хотя вовсе не умела беречь).

— Я пытаюсь держаться на плаву, — говорила она, щурила глаза (серые, как Северное море) и прибавляла: — Еще чуть-чуть — и мы в богадельне.

Как одновременно работать в лавке и воспитывать детей? Что ей делать? Она нанимала продавщицу за продавщицей, и у всех, похоже, не было в жизни иных целей, кроме как облапошить Винни.

Долгие ночные часы она просиживала за обеденным столом, кося глазами в столбцы доходов и расходов, не в силах постичь двойную бухгалтерию. Невеликая из нее вышла лавочница — с матерью не сравнить.

Винни скаредничала, но сэкономить не удавалось. Обильные Вдовьи трапезы сменились водянистой болтуньей, похожей на лимонную рвоту, тостами с жиром или «фирменным блюдом» Винни — пирогом с почками, клейкой серой субстанцией между картонными корками. Они вечно были голодны, вечно искали, где бы стырить еды и набить пустоту внутри. Иногда Изобел так хотелось есть, что казалось, будто внутри у нее живет кто-то другой, ненасытный жадина, которого постоянно нужно кормить.