Девять - Анджей Стасюк

Потом все уехали, и он решил подойти ближе. Пригнувшись, он прошмыгнул по открытому пространству и прижался к дощатой стене. В воздухе все еще стоял запах бензина. Тогда он подумал, что внутри должны быть деньги, где-то там стоит круглая металлическая коробочка, полная мелочи и серо-зеленых банкнот. На дверях висел замок. Он потрогал оконное стекло. Оно держалось в раме на нескольких ржавых гвоздиках. Вокруг было тихо и пусто. Между деревьями просвечивало красное небо. Павел поднял с земли деревяшку и ударил по стеклу.

– Я здесь сегодня уже был, – сказал качок в фиолетовом спортивном костюме Болеку.

– Да, крутится человек как заведенный, а толку, – отозвался Болек.

Автоматические двери сомкнулись за ними. Они пересекли зал ожидания и направились к лестнице. Не оглядываясь. Как опоздавшие пассажиры без багажа. В пассаже свернули направо.

– Вез одного любителя халявы, платить не хотел, – тянул свое фиолетовый.

– Ну и что?

– Ничего. Заплатил. Куда он денется?

– Да, с людьми так. Сначала не хотят, потом хотят, – сказал Болек.

Свернули налево.

– Я бы получше порядки завел, – сказал фиолетовый.

– Ты пока пойди вон туда и позови мне вон того, около автомата. Того, в светлых брюках, – сказал Болек и, подавшись назад, встал к стене.

Парень вошел в зальчик и потонул в красном свете. Хлопнул игрока по плечу, но тот, даже не взглянув, стряхнул его руку. Тогда фиолетовый просто схватил его за куртку, развернул лицом к витрине и показал пальцем на Болека.

Вышли втроем на пустую улицу Яна Павла. Свет порошил откуда-то сверху, лишь немного разжижая темень внизу. Казалось, все трое сейчас исчезнут в ней. Над их головами проносились автомобили.

– Говори, как было, – сказал Болек, а фиолетовый встал у парня за спиной.

– Ну пришел вчера один и говорит, что хочет толкнуть пару граммов.

– И что ты ему ответил?

– Ничего. – Парень пожал плечами. – А что я должен был ему ответить? Я порядок знаю. Крыса тоже его видел.

– Вот именно. Крыса за ним пошел и показал его Вальдеку.

– Я ждал клиента…

Болек сделал шаг вперед, парень подался назад, но уперся в стоявшего у него за спиной фиолетового.

– И Крыса позвонил и сказал.

– Шеф…

Парень полетел вперед, и Болеку пришлось его придержать, чтобы не грохнулся.

– Шеф, Вальдек пытался его догнать…

– Но не догнал. И никому ничего не сказал, не позвонил.

Голова парня отскочила сначала в одну, потом в другую сторону. Машины проносились по мосту с монотонным свистом. Мужчина в старом «субару» менял кассету в магнитоле. Через четыре минуты он свернет на Вавельскую, потом на Груецкую и по Краковской поедет прямиком на юг, вон из города. Из динамиков послышалась «Six Blade Knife».[54]

– Оставь его пока, – сказал Болек, и фиолетовый перестал. Только схватил парня за волосы и держал.

– Он говорил, сегодня придет. Говорил, сегодня принесет товар, так он сказал, пустите меня…

– Вальдек об этом знал? Ну говори!

– Знал. Крыса ему сказал. Пустите!

– А он знал, да не сказал, – запел тихонько Болек. – Хотел для себя его приберечь.

– Да, да. Он думал, у него товар с собой, но тот сказал, что сегодня принесет, пустите…

– Зае…ть такого, – сказал Болек. – И тебя тоже. Хотел нас кинуть? Хотел втюхать не наш товар?

– Я не хотел, пустите…

– Не хотел? Тогда за каким х… он сегодня придет, ну?

– Я вам его покажу, – сказал парень.

«Вечно только жди да жди», – думал Яцек. Ночью вокзал становился маленьким и тесным. Люди шли задевая друг друга. С неба и от города текла темнота. Они прятались от нее и, передохнув, снова ныряли во мрак. Никто не разговаривал. Среди пассажиров царила неспокойная тишина. Шелест одежды, шорох колеблемого воздуха и отзвук миллиона шагов, будто двигались полчища насекомых.

«Вечно продаешь, покупаешь, торчишь здесь как х…». – Яцек подошел к киоску и стал рассматривать голых женщин. Они были красивые, вульгарные и лоснящиеся.

«Тоже ждут», – подумал он и попытался представить себе их жизнь. Как такая встает, чистит зубы, одевается и выходит на улицу, а люди и понятия не имеют, какое у нее тело. Но это было неинтересно. Не скрашивало ожидания, потому что было так же обыденно, как все вокруг. Яцек попытался представить себе южные горы. Это пошло веселее: солнечное утро, железнодорожные пути обрываются, дальше ничего нет, только заснеженные хребты, запах дыма в прозрачном воздухе и золотые отблески на дальних вершинах. Он засмотрелся на воображаемую картину, пока не сообразил, что видит ее сквозь стекло, там же, где голых женщин, и она такая же мертвая, как они.

Яцек отвернулся. Люди все шли и шли. Казалось, они никогда не кончатся. Десять, двадцать, потом еще и еще; один человек – это минус одна секунда от его ожидания, но нет, люди заполняли собой только пространство. Яцек попытался представить себе место, куда они идут, какой-то финиш, но не смог. Каждый появлялся лишь на один короткий миг, длящийся ровно столько, сколько нужно времени, чтобы прикурить сигарету или зажечь спичку. Чирк, и они прогорали вместе с одеждой, багажом и всем остальным.

«Твою мать, – подумал он, его уже тошнило от людских толп. – Валите обратно в свой Гданьск, в Команчу, туда, где кончаются рельсы, в Хомичевку. Где этот сукин сын?» – Он искал взглядом кудрявую голову и светлые брюки. Сейчас его сознание точно отделяло вещи одну от другой и расставляло по местам. И еще обводило по контуру. Яцек сунул ладонь в карман и пощупал картонку с оксазепамом. Последнее время он никогда с ней не расставался. Точнее, последние четыре месяца, с той ночи, как шел по мосту Понятовского в сторону центра и вдруг почувствовал, что должен прыгнуть вниз. В воду, черную и густую. Отблески огней ползали по ней, точно ящерицы. Горячая лапа паники влезла ему под кожу, стараясь нащупать самое чувствительное место. Он не спал уже целую неделю, бродил по городу и внезапно его сознание отделилось от тела. И чтобы чем-то свое тело занять, он бросился бежать, но сверкающий огнями центр города нисколько не приближался, а вода за оградой моста делалась все чернее. Он бежал, отталкиваясь ладонью от балюстрады. Та становилась все ниже, все меньше, вот уже совсем до колен, а потом и до щиколоток. На середине моста его замели полицейские. Он стал рассказывать им какую-то запутанную историю, гнал, не давая им вставить ни слова, пока тот, с правой стороны, не развернулся и не дал ему в лоб, – он ненадолго замолчал, но тут же начал сначала – вежливо, стараясь быть убедительным, нес, не умолкая, сам не зная что. Недалеко от улицы Новый Свят они велели ему исчезнуть и, наверное, спасли ему жизнь. Он заставил себя дойти до дома и там, закрывшись на ключ, до рассвета ходил из угла в угол, от окна к двери и обратно, пока не повалился, одетый, на пол, и не проспал так до полудня в луже пота. Потом кто-то сказал ему, что нужно носить с собой реланиум, оксазепам, что-нибудь такое.