Марион. Мне всегда 13 - Нора Фрейсс

«Даже если мое сердце больше не бьется»

Когда утром 14 числа отец приехал в колледж за твоими вещами и личным делом, папка уже была готова и лежала в канцелярии. Журналисты толпились в ожидании. Отец мельком увидел директора, который спросил, известны ли ему какие-то детали, читал ли он письмо, знает ли он чьи-то имена. Иначе говоря, он хотел знать все, что знаем мы, забыв о банальных словах поддержки, в которых мы тогда так нуждались. Немного поодаль какая-то дама говорила перед телевизионными камерами – твой отец не обратил на нее внимания.

Утром, прочитав «Паризьен», мы позвонили в полицию, чтобы узнать подробности этой истории с письмом. Ты оставила письмо, а нас об этом даже не предупредили? Что еще более возмутительно – мы узнали об этом только из прессы. По телефону полицейские смущенно сообщили, что, к сожалению, произошла утечка информации. После полудня, часов в пять, в дверь позвонил полковник полиции. Он извинялся за то, что мы узнали о существовании твоего письма из газеты, и заверял нас, что начал внутреннее расследование, чтобы узнать, через кого просочилась информация. Он принес нам конверт, где в графе адресата был указан адрес твоей школы, а вместо подписи – твой идентификационный номер (320).

В конверт ты вложила два письма. Вот текст первого, неумолимо искреннего и грустного. Я намеренно не исправляю орфографические ошибки.

«Для «4 С» и всех остальных. Если вы получили это письмо, значит, меня уже нет в живых. Я хотела бы попросить у вас прощения за то, что заставила вас страдать или что-либо еще… Я знаю, что не должна была говорить того, что сказала, но что сделано, то сделано. Вы все замечательные, но в этой истории зашли слишком далеко. «Хитрожопая», «изгой», «лузер», «грязная шлюха», «кретинка»… Да, я не могла рассказать обо всем, что было у меня на сердце, но теперь я это сделаю, даже если мое сердце больше не бьется… Моя жизнь ускАльзнула, а никто этого не понял. Ваш лучший друг, который вас оскорбляет, игнорирует, питает к вам неприязнь… Хлоя, мне очень жаль, я никогда не использЫвала тебя как затычку в каждой бочке, ты была для меня как сестра. Я люблю тебя, Хлоя, даже если сегодня это уже невзаимно».

Здесь ты нарисовала два маленьких сердечка, еще одно – перечеркнутое – и грустную рожицу. Продолжение письма:

«Дамьен, ты замечательный мальчик, но ты не поддержал меня, не помог, когда это было нужно. Знаешь ли, ты только усложнял положение вещей. Юлия, я относилась к тебе как к подруге, но ты сделала все, чтобы Хлоя оставила меня. Ты вела себя гнусно, и в том, что я умерла, есть часть твоей вины. Майлис, ты милая и все такое, но умоляю тебя – прекрати кричать прямо во время уроков «Да она же шлюха!».

P.S. Я хотела бы поблагодарить замечательных людей, которые любили меня такой, какая я есть: Дилана, Лолу, Поля, Максима, Инесс, Морган, Яниса, Бенни, Матильду, Леа… А также человека, которого я люблю больше всех на земле (он же – Киви и Toutoune [еще два сердечка], он узнает себя. ПРОЩАЙТЕ… Марион, которой нет больше в этом мире, но которая вас на забудет (извините за слезы на листочке)…»

Внизу листочка ты нарисовала лицо девочки, похожей на тебя. Да, конечно, это твое лицо – с печальным ртом, челкой, прямыми волосами и двумя большими круглыми глазами, полными надежды и замешательства. Или ужаса.

Тошнота подкатила мне к горлу, когда я прочла: «Я не могла рассказать обо всем, что было у меня на сердце, но теперь я это сделаю, хотя мое сердце больше не бьется». Моя Марион, слезы душили меня.

В том же конверте, адресованном колледжу, лежало второе письмо, столь же ужасное. Под заголовком «мои наилучшие пожелания вам» больше ничего не было. Чистый белый лист.

И я снова злилась на тебя. Меня приводила в бешенство несправедливость, что ты покончила с собой из-за этих придуков, которые дразнили тебя «шлюхой», «изгоем» или «лузером», из-за мальчика, который тебя не любит. Но это же ничтожно, Марион! И больше того – ты просила у них прощения! Прощения за что, бедная моя девочка? Прощения у кого? Ты просила прощения, ты – самая вежливая девочка на свете!