Да будем мы прощены - Э. М. Хомс

Вечером после работы в больницу приезжает Клер и привозит из города китайскую еду для всех нас. Насчет китайской еды Клер при своих китайских корнях на удивление неразборчива – для нее эта еда вся одинакова, вариации на одну тему. Мы ее разогреваем в микроволновке с надписью: «Для пациентов. Лекарственные препараты не ставить». Руки мы оттираем из бутылок пенного очистителя, которые висят на стенах каждой палаты. Я боюсь что-нибудь положить или поставить, тронуть какую бы то ни было поверхность – вдруг мне в рот попадет смертоносный микроб? Заглядываю в китайскую еду и вижу червяка, которого осторожно показываю Клер.

– Это не червяк, это зернышко риса.

– Это личинка, – шепчу я.

– Ты с ума сошел.

Она вилкой вытаскивает зернышко.

– А у риса бывают глаза? – спрашиваю я.

– Это перчинки, – говорит она, стирая глаза прочь.

– А откуда эта еда? – спрашиваю я.

– Из того заведения на Третьей авеню, что тебе нравилось.

– Это которое санитарный департамент закрыл? – спрашиваю я с некоторой долей тревоги.

– Тебе предстоит серьезное путешествие? – отвлекает нас Джейн.

– Еду в Китай на несколько дней, – отвечает Клер.

– В Китай никто не ездит «на пару дней»! – рычит Джордж.

Клер ездит.

Отказавшись от еды, Джордж высасывает острую горчицу прямо из пакетиков – так он себя наказывает. Ему никто не мешает. «И мне тоже», – так и хочется сказать мне. Я сдерживаюсь.

– Когда едешь? – спрашивает Джейн.

– Завтра.

Я передаю Джорджу очередной пакет с горчицей.

Потом, наедине, Клер меня спрашивает, есть ли у Джорджа и Джейн пистолет.

– Если нет, пусть купят, – говорит она.

– Что ты говоришь? Чтобы они приобрели пистолет? Так вот и погибают: покупаешь пистолет, и кто-то тебя пристрелит.

– Я только говорю, что не удивлюсь, если Джейн как-нибудь придет домой вечером, а ее будут ждать родственники той семьи, которую убил Джордж. Он разрушил их жизнь, и они могут захотеть как-то отплатить. Побудь с ней, не оставляй ее одну, Джейн очень ранимая, – говорит Клер. – Представь себя на месте Джорджа. Если бы ты сошел с ума, ты бы не хотел, чтобы кто-нибудь побыл со мной рядом и за домом присмотрел?

– Мы живем в доме, где есть швейцар. Так что, если я сойду с ума, с тобой ничего не случится.

– Это правда. Если с тобой что-то случится, я отлично справлюсь, но Джейн – не я. Ей нужно, чтобы кто-нибудь был рядом. Еще тебе следует навестить мальчика, который выжил. Адвокат станет говорить, что не надо, но ты навести – Джордж и Джейн должны знать, с чем имеют дело. Я не зря руковожу всеми азиатскими операциями, – говорит Клер. – Я всегда обо всем думаю.

Она стучит пальцем себе в висок. Всегда. Обо всем. Думает.

И вот на следующий день я посещаю пострадавшего мальчика. Скорее из чувства семейной вины, нежели из необходимости подсчитать невообразимую сумму, необходимую для его «восстановления». Останавливаюсь возле сувенирной лавочки, где выбор ограничен яркими гвоздиками, нашейными цепочками с религиозными символами и конфетами. Покупаю коробку шоколадных конфет и зеленовато-голубые гвоздики. Мальчик в той же больнице, где и Джордж, на два этажа выше – в педиатрическом отделении. Он сидит в кровати, ест мороженое, не сводит глаз с телевизора – «Губка Боб Квадратные Штаны». Ему с виду лет девять, пухлый такой, сросшиеся брови поперек лица буквой «М». Правый глаз заплыл черным кровоподтеком, большой кусок на голове сбоку выбрит, и на свет Божий выставлена мясистая красная линия швов. Я передаю подарки женщине, которая сидит с мальчиком. Она мне говорит, что он выздоравливает, как ожидается, что с ним всегда кто-нибудь есть: из родственников или из сестер.

– Что он помнит? – спрашиваю я.

– Все, – отвечает женщина. – Вы из страховой компании?

Я киваю. Это то же самое, что соврать?

– У тебя все есть, что нужно? – спрашиваю я у мальчика.

Он не отвечает.

– Я через пару дней опять зайду, – говорю я, торопясь уйти. – Если придумаешь что-нибудь, дай мне знать.

Забавно, как быстро что-то новое входит в привычку, становится образом жизни. Я остаюсь у Джейн, и мы как будто играем в дом. В этот вечер я выношу мусор и запираю дверь, она готовит еду и спрашивает, не поднимусь ли я наверх. Мы смотрим маленький телевизор и читаем. Я читаю что под руку попадается из запасов Джорджа – его газеты и журналы, «Медиа эйдж», «Варьете», «Экономист» и большую историю Томаса Джефферсона, лежащую рядом с кроватью.

Сперва случается авария, потом происходит это. Происходит не в ночь инцидента, не в ночь, когда мы все навещали Джорджа в больнице. Все происходит на следующую ночь, после того, как Клер просит меня не оставлять Джейн одну, после того, как Клер улетает в Китай. Клер в командировке, Джордж в хреновом состоянии в больнице, и тогда это происходит. То, что никогда не должно было бы произойти.

Вечернее посещение больницы оказывается неудачным. По причинам, нам неясным, Джордж заперт в обитой мягким палате, руки привязаны к телу. Мы с Джейн по очереди заглядываем в глазок. У Джорджа вид жалкий. Джейн просит, чтобы ее к нему пустили. Сестра ее предостерегает, но Джейн настаивает. Она входит к Джорджу, зовет его по имени. Джордж поднимает голову, смотрит на нее. Она отводит волосы с его лица, вытирает нахмуренный лоб, и он на нее бросается, прижимает своим телом и кусает, кусает, в лицо, в шею, в руки, кое-где прокусывая кожу до крови. Вбегают санитары, его оттаскивают. Джейн отводят вниз и обрабатывают раны в приемном покое – промывают, перевязывают. Делают какой-то укол, вроде вакцины от бешенства.

Мы возвращаемся в дом. Джейн разогревает низкокалорийное печенье, я поливаю его обезжиренным мороженым, она сбрызгивает бескалорийными взбитыми сливками, а я оживляю шоколадной крошкой. Мы едим молча. Я выношу мусор и снимаю одежду, в которой хожу уже не первый день, – надеваю его пижаму.

Я обнимаю Джейн. Просто в утешение. Я в его пижаме, Джейн полностью одета. Не думаю, что случится что-нибудь. «Прошу прощения», – говорю я, не зная, что говорю, и она припадает ко мне, руки на боках, и юбка слетает вниз. Джейн притягивает меня к себе.

Был момент, когда я чуть не рассказал Клер про День благодарения. Я даже попытался ей рассказать как-то ночью после секса, когда мы были особенно близки. Стоило мне начать, Клер села, выпрямилась и плотно завернулась в простыню. Я сдал назад, не стал говорить, как все было. Поцелуй я опустил, только что-то сказал насчет того, как Джейн прошла мимо впритирку.

– Ты стоял у нее на пути, она пыталась пройти мимо и тебя не потревожить, – сказала Клер.

Я не стал упоминать, что почувствовал, как головка члена трется о бедра моей невестки и как сжимаются у Джейн ляжки.