Бес смертный - Алексей Рыбин

– Я тебя совсем не знаю. Чем ты занималась до революции?

Тонкие пальцы пробежали по моему позвоночнику быстро и нежно, как палочки Гари Бартона по пластинам виброфона.

– Какая разница?

Большой палец залез ко мне под мышку и пощекотал. Щекотки я не боюсь.

– А ты?

– Я? Тем же самым, что и сейчас.

– Трахал пожилых дамочек?

Я перевернулся на спину, стащил с Татьяны Викторовны простыню. Потом хлопнул ее по плоскому животу – несколько раз, с разной силой. Звуки при этом выходили тоже разные, и они мне нравились. Не было в них чмоканья пота и шмяканья дряблой кожи.

– Ну, ты тоже, наверное, как-то развлекалась?

– А! Я тебя умоляю. Портвейн пили, вот и все развлечения. Чаще – «Три семерки». «Семьдесят второй» тоже. Я «Кавказ» любила. Вообще, светлые, они лучше шли. Как-то так, знаешь, мягче.

– Ну да, помню. Как же. Холодный портвейн. Основа основ.

– Уж не химия…

– Точно. А еще что делала?

– На водку перешла годам к тридцати. Возраст, работа, дела. Пятое, десятое… Некогда рассиживаться. Вот когда помоложе все были, садишься, бывало, и весь день так с портвейном и сидишь. А после тридцати темп жизни уже не тот. Быстренько собрались, пару бутылочек – хлоп! – и по домам. Одно только плохо. Портвейн радость давал, легкость душевную. А от водки одна только дурь. Пять минут весело, а потом уже не помнишь ничего.

– А работа?

– Господи, о чем ты говоришь? На работе все и происходило.

– Я был на твоих концертах. Пару раз.

– Да? Я тебя не видела. В зале, что ли? Или за кулисами?

– В зале. Я случайно попадал.

– Что, не нравилось?

– Да говно вы играли. Занудство.

– Хам ты, Боцман. Кстати, Боцман – это кличка твоя? Или, храни Господь, фамилия?

– Фамилия. А что такое? И не хам я никакой. Хама ты в свою кровать не пустила бы.

– Всякое бывало, – сказала Татьяна Викторовна. – Я вот еще пиво вспоминаю. То пиво, не нынешнее. Это же был целый ритуал. Обзвонишь всех, встретишься в баре… И пиво тогда было – прелесть, а не пиво. Сейчас такого нет. Целый день сидишь, пьешь и на своих ногах уходишь домой. Светленькое, кисленькое, слабенькое. Теперешнее пиво уже не то. К земле клонит. Раньше оно крылья людям расправляло. Выпьешь кружку, выпьешь другую – и летишь, летишь… А сейчас – где они, эти крылья? Ползаешь раком, шаркаешь, вонь вокруг, газы и смрад. И вместо пива теперь – утром в распивочную: сто грамм махнешь, и на работу. Все бегом, бегом… Ни остановиться, ни подумать, ни оглядеться…

Я снова накрыл Татьяну Викторовну простыней и встал. Нужно было собираться. Она ворочалась, вздыхала, охала, вероятно, все вспоминала пиво своей юности. Сорок девять лет, директор районной музыкальной школы, замужем за переводчиком с финского, своим ровесником, имеет от него дочь шестнадцати лет, учится дочь в той же школе, где директорствует мама. Для своих лет Татьяна Викторовна выглядит хоть куда: ни седины, ни морщин, – впрочем, при современных косметических технологиях это не штука, так же как и хорошая фигура. Татьяна Викторовна могла себе позволить и тренажеры, и плавание, и горные лыжи. Директора музыкальных школ, особенно с большим стажем работы, получали столько, что хватало и на массажистов, и на домработниц, и на уютные домики в пригороде. Про одежду и говорить нечего. Одно белье Татьяны Ивановны стоило как кабинетный рояль фабричного производства.

Я зашел в ванную и принял душ. Вернувшись в комнату, нашел на полу трусы, носки, черную футболку, натянул джинсы и черный же, военного образца, свитер.

– Собираешься? – спросила Татьяна Викторовна.

– Да, – сказал я. – Пойду. Муж когда возвращается?

– Не знаю, – ответила Татьяна Викторовна. – Вчера звонил из Хельсинки, говорил, что остается еще как минимум на неделю. А может, и больше.

– Хорошо, – соврал я. – Значит, еще сможем с тобой… Это… Повидаться.

– Посмотрим, – сказала она слишком для себя кокетливо. Это девичье воркование не шло ей, высокой, длинноногой, с мужеподобными чертами лица, стареющей суке. Впрочем, суке красивой. Даже в сорок девять. Красивой, умелой и спортивной. Дети в школе ее боготворили, а преподаватели боялись.

– Когда Никита тебя притащил, я никак не думала, что этим все закончится.

– Ну прямо… Мне кажется, ты уже была настроена на продолжение.

– Не знаю, не знаю… Во всяком случае, насчет дальнейшего я не очень уверена. Ты уж не обижайся. Я все-таки выпила…

– Ага. Еще скажи – «голову потеряла». С твоим-то стажем…

Татьяна Викторовна надулась, завозилась в скользких фиолетовых простынях. Я подошел к ней, поцеловал в холодный ровный лоб и отправился в прихожую. Натянул сапоги, накинул кожаную куртку с тиснением на спине: «Умрем за попс!» – готическими буквами, черным по черному, так что только внимательный прохожий мог прочитать и оценить.

– Не скучай, – крикнул я хриплым шепотом в темноту комнаты.

Татьяна Викторовна ответила страстным мычанием.

Из Красного Села в город я поехал на автобусе. Машины у меня, в отличие от Татьяны Викторовны, не было – к чему мне машина, если я каждый день пьяный? А каждый третий водитель у нас тоже под мухой. Вероятность катастрофы, таким образом, для меня удваивается. Ездят они как хотят и где хотят, а тут еще я в их кучу-малу влезу. Нет уж. Береженого Бог бережет. Я большую часть своей жизни проездил на автобусах-метро, и ничего – цел и, в общем, невредим.