Варшава - Владимир Козлов

Оглядываюсь. Контролер спотыкается, падает, орет:

– Еще раз поймаю – тебе не жить!

Тетя Нина сидит на кухне, читает книгу «Анжелика и король». Я ставлю чайник на плиту.

– Ну што там, у институте?

– Ничего, все как всегда. А что у вас нового?

– Ай, малако апять падаражала. И масла, и смятана. Как жыть, Володя, ты мне скажы, а?

Я пожимаю плечами.

– Мая пенсия – тысяча. Ну, ты даеш васемьсот за квартиру. А што щас на гэтыя грошы купиш, а? Да, я уборщицай усю жизнь рабила, зарплата малая – сначала на камвольнам камбинате, патом у гастраноме. А муж мой, Саня, памёр у том гаду – трынадцатого наябра буде гадаушчна. У яго и пенсия добрая была, и рабиу ящо – у ахране. А тяпер мне што? Усё гэтые паляки паганые зрабили – Шушкевич и Кебич. Ня любять яны беларусау…

– А детей у вас нет?

Она махает рукой.

– Дочка адна, тры гады, як завербовалась на север, жыве там у этай мерзлате, мне и не пиша дажа. Што яна ёсть, што няма…

Чайник закипает, я сыплю в кружку заварку, наливаю кипяток. Открываю старый холодильник «ЗИЛ». Внутри воняет прогорклым маслом. Я достаю колбасу.

– Вот вывучышся, станеш рабить, многа зарабатывать… – говорит тетя Нина. – А я скора падохну. Забяры меня к себе, Саня, а? Как я тут без тябе адна? – Она плачет.

По стеклу молотит дождь. Светятся окна домов. Уличные фонари не горят: у города нечем платить за электричество.

* * *

Кузнецов заходит в аудиторию, садится на стул, закинув ногу на ногу.

– Вам повезло, можно сказать. Или наоборот – не повезло. Фор хум – хау, как говорят студенты, не знающие английского. Короче, занятия отменяют до конца недели. То есть, вас ждут пятидневные каникулы. Радуйтесь. Иногородние могут навестить своих родных и близких, остальные – весело провести время в столице нашей независимой республики.

До электрички – полчаса. Я беру в вокзальном буфете чай. Стакан помечен белой краской, залог – десять рублей. Следующий в очереди – лысый мужик в кожаной куртке. Он достает кошелек, полный долларов и белорусских, вытаскивает «медведя», сует буфетчице.

– Бутерброд с колбасой и чай.

Подают электричку, люди, отталкивая друг друга, кидаются занимать места. В дверях – давка.

Я захожу в вагон одним из последних. Свободных мест нет. На синих дерматиновых сиденьях – плохо одетые люди со скучными тупыми лицами.

Я прислоняюсь к боковине сиденья, достаю «Игру в бисер» Гессе, начинаю читать.

По вагону, расталкивая стоящих, идет бухой солдат в расстегнутой шинели. Он наклоняется мне к уху, от него пахнет водкой.

– Выпить ни хуя нет?

Я мотаю головой.

– Ты не сцы, я заплачу. У меня бабки есть.

Он показывает комок смятых «зайцев». Я опять мотаю головой.

За окнами темно. Многие уже вышли. Я сажусь на свободное место.

Свет тусклый, глаза устают. Я закрываю книгу. В окнах ничего не видно, кроме нерезких искаженных отражений. В углу вагона, у дверей в тамбур, сидит на полу бомж. Рядом – его хозяйство в пластиковых пакетах и коробке от бананов.

С лязгом открывается дверь, заходит мужик в светло синей форме.

– Приготовили билеты для проверки.

Я вскакиваю, хватаю сумку, бегу к выходу с другой стороны.

В тамбуре курит дед в телогрейке. Электричка тормозит, двери открываются. Я выпрыгиваю.

Темнота. В будке станции светится окошко кассы. Я бегу вдоль электрички в сторону, откуда пришел контролер, вскакиваю в следующий вагон. Двери закрываются, электричка трогается. На обоих стеклах набиты надписи «Не прислоняться». Слева «не» содрано.

На сиденье напротив меня – мужик. Лет сорок пять – пятьдесят, морщинистое лицо, лысина прикрыта клоком волос, из ноздрей торчат волоски. На полу – пустая бутылка от водки. Мужик говорит:

– Вот ты, наверно, студент?

– Студент.

– Ну, значит, умный, разбираешься во всем. Не то, что мы – старики.

– Ни в чем я не разбираюсь.

– Ладно, ты не это самое. Ты знаешь, о чем я говорю. Вот ты мне объясни, что такое происходит? Я ни хера не могу понять. А ты?

– Что вы имеете в виду?

– Ты мне мозги не это самое… Что это за блядство, а? Одни спекулянты, и больше ни хера. Купил за копейку – продал за рубль. Как это, ты мне объясни. Один, блядь, всю жизнь работает, как папа Карло, и ни хуя денег нет, а эти, бля – купил за копейку, продал за рубль…

– А что тут такого? Каждый может этим заняться. Даже вы, например.

– Ты что, дурной?

– А что такое?

– Нет, ты, это самое, извини, но я… Ну, выпили, ты понимаешь. И непонятно все. Раньше жили… Все было понятно, получил двести рублей в месяц – и хорошо, а сейчас не поймешь, сколько этих бумажек надо… Ерунду сделали – белки на деньгах, зайцы… Ленин там, Кремль – это ладно, а то зайцев… Или почему сейчас по радио говорят «Паважаныя спадары». Вот ты мне объясни, почему это я вдруг стал «спадар»? Был всю жизнь товарищ, а сейчас, на хуй, спадар. Раньше Москва была столица, и все знали, а теперь? Минск – и столица? Говно этот Минск, говно. Ну что, ты мне объяснишь?

– А что я могу объяснить?

– Не можешь – тогда сиди и не пизди.

* * *

Родители кормят меня картошкой с сардельками. Я жую и рассказываю:

– Ну, учеба как учеба. Фонетика, грамматика, практика языка. Потом всякие другие предметы – логика, история, психология…

Мама спрашивает:

– Тебе хоть интересно?

– Ну так…

Папа говорит:

– Да, не повезло тебе – в такое время учиться в другом городе. Надо было поступать здесь у нас – все бы намного проще было…

Мама недовольно смотрит на него.

– А что ты как отец что сделал, чтобы ему там легче было, а?

– А что я мог сделать? Захотел – поехал учиться. А мы – чем сможем…

– И чем ты сможешь, хотела бы я знать? Слава богу, что поступил на бесплатное, а если б не прошел… Где взять сорок тысяч в год? И так всю сберкнижку на репетитора отдали. Поступить – поступил, а как он там жить будет, не представляю себе.

– Все живут, не один я приезжий. Найду работу…

– Много ты нашел? Сейчас кругом сокращения, да и студентов брать не хотят. Лучше думай про учебу, на жизнь мы тебе будем давать.

– Не надо мне денег. Сам заработаю.

Отец поддакивает:

– Правильно говоришь. Надо быть оптимистом. А ты, Лариса, так не настраивай его, что все плохо…