Circa semitas angustas - Victor G. Konjaria

–“Хорошо, что ты вспомнил об Иове…как ты сказал, восстановление статус-кво в том ситуативном контексте можно представить, если коннотативно подразумевается всемогущество действующего…но произошедшее…это уже данность, что имело место быть…она уже неотъемлемая часть биографии и еще, неотъемлемая часть всемирной истории, вселенский факт…этот промежуток от катастрофы до восстановления со всеми распадами, стойкостью или заглушением себя, всем, что необходимо вытекает из произошедшего в силу причинно-следственности…как представить восстановление статус-кво в этом отношении…катастрофа уже случилась…и внешняя и внутренняя, повторюсь, она уже факт истории…ты попробуй понять само " восстановление "…имея на лицо такую фактическую данность…”-сказал Хулио голосом уравновешенным, но в котором легко распознавалась эмоционально-напряженная тональность. Он как будто обращался не только к его собеседникам в тот вечер, а в первую очередь убеждал себя.

– “Да, “прекращение” не есть “восстановление” …и в том рассказе должно быть речь идет совершенно о других формах…»-Сказал Ганс-Ульрих, чтобы заполнить нависшую тишину.

– “Можно допустить, что Искариот повесился в первую очередь из-за того, что не мог далее жить даже прощённый, совместить здесь-бытие с им же содеянным…он точно не смог понять восстановление статус-кво…чувственно или интуитивно зацепить его…”-сказал Хулио и потянулся за сигарой.

– “Ты все еще не куришь? спросил он и не дождавшись ответа продолжил: здесь поблизости монастырь…древний…как не странно, но там монахов непривычно много. Здесь слышен звон колоколов, особенно звонко, ранним утром…. утром, до рассвета. Я настроил свой дневной режим в соответствии с этими звонами…”-здесь он тихо улыбнулся и через маленькую паузу продолжил: – “и Ирене тоже…она даже хотела пойти в монастырь, помолиться что ли…ты правда помолиться хотела?”

– “Да…чуть заметной улыбкой кивнула она. Но сказали, что там женщинам нельзя находиться…и я пошла в другую церковь, в Уранополисе, что возле башни…”

– “Кстати, совсем недавно я встретился здесь с одним неординарным человеком…видишь тропинку за обрывом? Я привык прогуливаться по той тропинке…там редко кто заходит…я хожу туда, чтобы пробовать отстраниться от собственной внутренней повседневности…и помолиться там хорошо, если кто захочет…-оглянувшись на сестру сказал Хулио. -Говорили мы с ним о Симоне и о его пути к Кифа”.

– “Предположу, что ты об истории в Гефсиманском саду…”-сказал Ганс-Ульрих.

– “Именно…там Симон, единственный у кого был меч, ударил его, отрезав ухо у Малха…это один эпизод; и второй, где он трижды отрекся от знакомства… Вот эти два эпизода, первый это эпизод смелости, а второй трусости… они близко рядом во времени. И тот человек…он сам поднял эту тему… Когда ударил мечом, Симон был готов умереть, но в бою. Обезоруженный, перед лицом действующий системы он оказался не способен к сопротивлению. Он испугался обреченности, где у него нет других шансов, кроме как быть убитым”.

– “А тот человек…он был монахом?”-Спросил Ганс-Ульрих

Хулио: – “нет, мирским…его монахи приютили…он часто спускался сюда, мне показалось, что не просто погулять, а для оценки ситуации что ли, для разведки…отсюда все внизу как на ладони”.

Ганс-Ульрих: – “Он опасался чего-то?”

Хулио: – “После того как несколько раз пересеклись с ним по тропинке мы стали здороваться, а потом и разговорились…он представился как профессионально занимающийся убийствами, но уже в отставке. Наверняка ему было чему опасаться…”

Хулио, через короткую паузу: -«Он рассказывал, что находился во многих ситуациях, где смерть ходит совсем рядом, а он не боялся, потому что ясно знал, по ту сторону опасность и эту опасность надо ликвидировать…и у него имелись ясные, четкие методы противодействия и орудия для этого. И самое важное, как говорил он, выстрел это акт-не половинчатый…выстрел-действие в котором поступок совпадает с намерением, в бою нет фальшивых условностей…нет синедриона и его плохо закамуфлированной предвзятости, в стояние перед смертью обрушиваются все надуманные конструкции, говор оружия заглушает язык лести и фарисейства…

– “Он говорил, что представший перед синедрионом выстроенной паутиной лживых правил и условностей, он струсил трижды отрекшись от безразличного отношения к смерти и натворил что-то слишком ужасное, потому что если только коснется человеку эта трясина и неважно государственная она или общественная, обязательно затянет его на самое дно, где нет шансов спастись…сам процесс уже есть вердикт, но растянутый во времени…и он упоминал Кафку.”

– “А звали его как?”– Спросил Ганс-Ульрих с повышенным интересом.

Хулио: – “Я даль ему слово не сообщать никому его имя…он собирался уехать отсюда, хотел найти себе уединенный приют…”

Ганс-Ульрих: – “Что он еще рассказывал о себе?”

Хулио: – “Говорил, что сбежал из своей страны…а до этого у него была неудавшаяся попытка покончить с собой и был тяжело ранен”.

– “Кажется я его знаю…”-низким голосом сказал Ганс-Ульрих…– “а, думал, что он погиб…его зовут Бора.”-Ему показалось, что Хулио в знак согласия чуть кивнул, но он тут же спешно затянул сигару и продолжил:

– “Но это пока ещё стадия Симона…он, этот странный человек использовал этот акт удара мечом, как образ собственного военного прошлого. Наличествует друг, отдельный человек, дом, страна или ценности и есть враг, все, что каким-нибудь образом им угрожает. Это тот уровень бытия, где кровопролитие неминуемо. Степень и формы включенности в этот мир во многом зависит от личной храбрости человека.”

– “У нас есть еще один эпизод, эпизод отречения…у личной, человеческой смелости имеются свои пределы и эти пределы невозможно измерить механический…смелость и трусость, геройство и малодушие-они существуют рядом, совместно и одновременно. Их пределы обнаруживает сама ситуация. Перед лицом толпы и синедриона Симон был вынужден отречься…тот человек говорил, что столкнувшись с властью толпы его поступок был худшей формы отречения”.

Ганс-Ульрих: – “Война, как процесс, сама себе устанавливает жесткие, но ясные, четкие правила…можно назвать их имманентными. А толпа, социум и социальные институции лишь декларируют о приверженности к правилам, причем искусственно-рукодельным, но как минимум в пограничных ситуациях действуют совершенно без правил и у отдельной личности против них почти нет шансов на выживание. Да и это слова "почти" отображает лишь долю чуда…чудесного везения”.

Хулио: – “Ты совершенно прав…и тот говорил, что с детства избегал эту анонимную власть социума и толпы и выбор профессии был обусловлен этим и его биография как военного…но не смог избежать встречи с этим монстром и конфликтного соприкосновения с ним…и он искал возможность, как ты выразился, восстановления статус-кво…”

Ганс-Ульрих: – “А что это значит?”

Хулио: – “В отличие от искариота, Симон почувствовал такую возможность для себя…но ему ещё предстояло стать Кифой….”

Ганс-Ульрих: – “А что для этого нужно?”

Хулио: – “Самая малость,