Вечный огонь - Вячеслав Бондаренко

Квартиру ему дали четырехкомнатную, «генеральскую», как говорили в народе. Дом, где была квартира, в основном построили еще до войны, он стоял полукругом на Советской, недалеко от дома-музея 1-го съезда РСДРП. Теперь его достраивали и обновляли пленные немцы. До войны к дому наискосок выходила Красноштандартная улица, но теперь всю планировку делали заново, и перед домом должна была появиться круглая площадь с памятником Победы. Самосвалы рычали под окнами почти круглосуточно.

Первое время Семен Захарович просто волком выл в своей гигантской квартире. Во-первых, совестно – люди в землянках живут, а у него вон какие хоромы, селись хоть сто человек. С трудом, но добился в штабе Минского округа (Белорусский восстановили не сразу, до 4 февраля 1946-го были два округа – Минский и Барановичский), чтобы в квартиру к нему временно подселяли нуждающихся в жилье старших офицеров штаба. А во-вторых, вообще скучно. После войны, кучи забот свалилось вдруг такое спокойствие, что аж тошно. Ну, понятное дело, ОСОАВИАХИМ, лекции в воинских частях, но… не то это. Не то. И иногда, особенно зимними вечерами, когда будущую Круглую площадь заметало сугробами, в которых буксовали «Студебеккеры» и «Виллисы», Куроедов с ужасом понимал, что не знает, зачем он живет…

Смысл вернулся с телефонным звонком. Телефоны были во всех квартирах этого важного дома.

– Генерал-лейтенант Куроедов у аппарата, – привычно произнес Семен Захарович.

– Как важно это звучит… – Варвара Петровна на другом конце провода грустно улыбнулась. – Куда вы пропали, Семен Захарович? Я с трудом отыскала ваш номер через штаб округа. Генеральские не дают кому попало.

– Варвара Петровна?.. – растерянно выдохнул генерал. – П-простите… Простите, пожалуйста, старого болвана… мог бы сам сообразить вас разыскать. Ваше последнее письмо меня нашло уже здесь. И Витя давно не писал…

– Я по Витькиному поводу и звоню, – засмеялась Варвара Петровна. – Он женится. И хочет, чтобы вы были гостем на свадьбе. Но сам не решился звонить, мол, неудобно…

– Вот дурак-то! – рассердился Семен Захарович. – Я ему покажу «неудобно»!.. А на ком он женится, когда свадьба?

…С той свадьбы, сыгранной в офицерской столовой в осеннем Бобруйске 45-го, появился смысл в жизни отставного генерала Куроедова. Грустный, мерцающий и безнадежный, как одинокая свечка, но теплый и ровный. Знала ли Варя?.. Если не знала, то догадывалась. Но между ними словно установилась договоренность: не надо вслух. Оба боялись оскорбить память Володи.

Центральная площадь в Минске появилась недавно, два года назад, когда снесли недобитые немцами старые кварталы напротив Александровского сквера. Теперь она была переполнена народом. Тихо шаркали ноги о мокрый мартовский асфальт. В стороне, прижавшись к ограде сквера, громко, навзрыд, некрасиво рыдала молодая худенькая женщина, ее робко, оглядываясь по сторонам, утешал толстый мужчина в пальто, с портфелем и в шляпе пирожком. Проходившие мимо по проспекту имени Сталина троллейбусы и машины резко снижали скорость. Мрачно, нехорошо фальшивили трубы оркестра у подножия памятника.

Памятник открывали на памяти Виктора, в сентябре 1952-го. Теперь его основание почти скрылось под грудой венков. Серебристые буквы вились по черному крепу, складываясь в слова: «Великому Вождю… Вечная Память…» У подножия, жалко кривя лицо, плакал Кондрат Крапива. И то там, то тут над толпой взлетал в мартовское холодное небо чей-то крик, словно сгусток боли: по умершему? По ушедшей эпохи? По самим себе?..

Они с Женей стояли с краю толпы, глядя на памятник. Виктор погладил рукав шинели жены, смахнул слезу, помимо воли выкатившуюся на щеку. Сталин. Невозможно поверить. Невозможно. Как же мы без него?..

– О чем мысли, товарищ майор медицинской службы? – с трудом заставил себя спросить, чтобы как-то прервать тяжелое молчание.

– О вас, товарищ майор… – Женя скосила на мужа глаза из-под ушанки. – О вашей жизни. О том, что было в ней до 37-го года и после…

Шимкевич вздохнул.

– Ты думаешь, все могло быть иначе? Да, могло. Но никто из нас не знает, как именно могло бы быть.

– Владимир Игнатьевич был виноват? – тихо спросила Женя.

Виктор помотал головой.

– Ни разу не верил в это. И ничуть не жалею, что сказал об этом на построении тогда, в училище… Я не мог поступить иначе. И выяснилось, что был прав. А после того, как его освободили в начале войны… тем более. Чем он мог быть виноват? Тем, что он офицер, защищавший Родину?..

– Царский офицер, – осторожно сказала Женя.

– Да в том-то и дело, Женя, что сначала царский, потом советский. И где та грань, которая все разделяет?.. Все в жизни сложно, понимаешь меня?

Они выбрались из толпы и медленно побрели вниз по проспекту в сторону Круглой площади. Навстречу шли люди с траурными повязками на рукавах, с воем одолевал гору ЗИС-150, кузов которого был завален венками. Какие-то девочки лет восьми весело, стайкой бежали мимо, щебеча о чем-то. «Вы чего смеетесь, когда Сталин умер!» – рявкнул на них высокий седой мужчина. Школьницы испуганно притихли.

К марту 53-го супруги Шимкевичи уже несколько лет как служили в Минске. Мотострелковый полк, в котором Виктор командовал батальоном, дислоцировался далеко за городом, в деревне Уручье, Женин медсанбат – по пути, в деревне Зеленый Луг. Сначала ютились по съемным углам – на Комаровских развилах, Золотой Горке, некоторое время квартировали у Семена Захаровича, который настойчиво уговаривал остаться в его четырехкомнатных хоромах на Круглой площади насовсем. Но все-таки генерала стеснялись. В феврале 1948-го, к тридцатилетию Советской Армии, офицерской семье выделили комнату в большой коммуналке, в специально построенном доме для командного состава БВО, такие дома занимали целый квартал вдоль улицы МОПРа. Внутри квартира была темная, зимой в ней было холодно, несмотря на печи, а летом сыро. Но это было их собственное, настоящее жилье, и они нарадоваться на него не могли. Соседями по дому были хорошие люди, семья майора Скугаревского, служившего в 8-м отделе штаба округа, тоже Виктора. Вместе выходили по утрам на службу из дома; вместе гоняли по коридору на трехколесном велосипеде, а потом пошли в первый класс сын Шимкевичей Игорь и дочь Скугаревских Ляля. Школа была новая, на улице Куйбышева, в двух минутах ходьбы, и как раз в 1954-м снова ввели совместное обучение мальчиков и девочек.

Тот день, когда объявили о смерти Сталина, оба, и Виктор, и Женя, вспоминали потом еще не раз. Почему-то запомнилось: вот они идут вниз по проспекту, пересекают его в том месте, где до войны была Садовая улица, и через недавно заложенный парк 30-летия БССР – ряд тоненьких деревец, – выходят к реке, которую морщит холодный весенний ветер. На другом берегу одиноко кособочился дом-музей I съезда, ворочали длинные шеи краны – строился жилой дом «под шпилем» напротив штаба округа… И оба, и Женя, и Виктор, очень остро чувствовали в этот момент движение Времени, и свою впаянность в это время, и то, что судьбы их неподвластны никому, кроме быстро бегущих облаков в небе, и загадочны, будто последняя серая льдинка в обширной синей луже.