На край света - Уильям Голдинг

Выйдя из каюты миссис Преттимен, я, не оглядываясь, затворил за собой дверь и несколько минут задумчиво простоял в покачивающемся коридоре. Я-то собирался держаться благородно и сухо — и вот вам, пожалуйста!

Я вспомнил про бумагу, которую Преттимен вручил мне, думая, что умирает. Теперь, когда он пошел на поправку, наверное, разумнее вернуть ему этот документ. Однако в матросской робе конверт не спрятать — он только помнется, а в открытую нести его не хотелось. А вдруг миссис Преттимен заметит, поинтересуется, что это, и тем самым породит целый ворох сложностей и конфузов. Я вошел к мистеру Преттимену так же тихо, как вышел от его жены — в переборку громко плеснула вода, — и аккуратно прикрыл за собой дверь. Преттимен, как я уже сказал, лежал головой к откидной полке. Я осторожно опустился на парусиновый стул. Опухоль больше не вздымалась горой под одеялом, да и самого одеяла тоже не было. Тело больного покрывали хлопчатобумажная простыня и вязаная шаль. В воздухе не витал запах лекарств. Легкость покровов натолкнула меня на мысль о том, как все изменилось. Вода по-прежнему полощется у наших ног, оседает на стенах и переборках, стекая по ним каплями, и все-таки наступает весна южного полушария! «Коли так дальше и пойдет, то мы снова угодим в полосу штилей», — подумал я.

Мистер Преттимен лежал с закрытыми глазами. Дыхание его было ровным и размеренным. Морщинистое лицо по — прежнему изможденное, но на щеках, там, где раньше теснились тени, появился бледный румянец. Руки покоились поверх простыни, под правой — открытая книга. Я наклонился вперед — полюбопытствовать — и, видимо, чем-то потревожил больного. Голова беспокойно задвигалась на подушке, дыхание сбилось. Я застыл на месте, испугавшись, что снова чем-то навредил ему! Но вот он задышал ровнее, рука соскользнула с книги, открыв страницу, которую я наконец-то смог разглядеть.

— Боже правый! Пиндар![22]

Преттимен открыл глаза и повернул голову.

— Вы. Юный Тальбот.

— Миссис Преттимен позволила мне посидеть у постели, пока вы не проснетесь, сэр.

— Позволила возиться? Разговаривать? Будить меня?

— Нет, мистер Преттимен! Я случайно!

На его лице мелькнула тень улыбки.

— О том и речь. Ладно, забудем. Вы сказали: Пиндар.

— Да, сэр. Тут, у вас под рукой.

— Когда постоянно лежишь на спине, держать перед собой книгу — настоящая мука. Я искал одну цитату, да и задремал. Она где-то в шестой олимпийской оде, начинается так: φυονται και νεοις εν ανδρασιν πολιαι…

Строчки показались мне очень знакомыми.

— «Неурочной порой приходит седина и к юным…»,[23]только это не в шестой, а в четвертой, в самом конце. Дайте — ка я… Вот тут!

— Так вы знаете!

— Конечно, сэр, все сталкиваются с трудностями. Даже у меня седые волосы найдутся, если хорошенько поискать.

— Я не об этом, юноша! Я о греческом поэте! Вы перечитываете его — почему?

— Наверное, просто нравится, сэр.

— Юношу вашего возраста не назовешь полным болваном, если он читает греков. В этом случае он может быть глуповат — возможно, но не безнадежен.

— Помилуйте, какой же я юноша, мистер Преттимен!

— Но и не зрелый муж! Хватит, не отвечайте. Простите, что не гляжу вам в глаза — все оттого, что я вынужден лежать на спине. Нога, сами понимаете. Боюсь, теперь всю жизнь хромать придется. Как быть — ума не приложу. Может быть, доктора меня и починят. Как считаете, смогу я ездить верхом?

— Не знаю.

— Может быть, дамское седло подойдет. Миссис Преттимен, понятно, поскачет по-мужски — в своих-то брюках! — В груди у него заклокотал хохот, но наружу вырвалась от силы пара смешков. — Представляю себе, как начнут говорить: «А, вот и Преттимены. Только кто из них кто?»

— Я пришел, чтобы поздравить вас, сэр, с выздоровлением, и извиниться за свою роль в этом событии.

Вот теперь он расхохотался — продолжительно и раскатисто, даже слезы из глаз брызнули.

— «Извиниться за свою роль!» Ох, моя нога!

— Понимаю, о чем вы, это и впрямь забавно — во всяком, случае, я счел бы это забавным, не будь эти слова моими. Однако я и впрямь глубоко сожалею о том, что причинил вам такую боль.

— Вы действительно заставили меня помучиться, Тальбот. И все-таки, если б не вы, я до сих пор являл бы жалкое зрелище. Вколотить в себя свою же бедренную кость — это вам не шутки. Итак. Греков вы читаете больше, чем требовали в школе. Ну и латынь, разумеется. Однако ни слова о латыни! Это язык солдафонов. Так почему же греки? Отвечайте!

— Не знаю. Наверное, просто интересно. Или нет… Главк и Диомед…