Звезды, души и облака - Татьяна Шипошина

— Девчонки, заканчивайте плескаться!

— Всё, всё, Наталья Петровна.

Воспитатель седьмого класса, Татьяна Васильевна — та, что приносила мне тарелки с пловом, встречает меня на входе в мальчишескую половину.

— Наталья! Иди, посмотри! Новенький опять улёгся в одежде. Еле ботинки снял.

— Он, наверно, дома у себя не раздевался.

— Ты лучше спроси, был ли у него дом? — ответила Татьяна.

Этот новенький — тоже сирота, но сирота — недавний, только из распределителя.

— Как его зовут, забыла. Саша?

— Саша.

Новенький лежит на кровати, закрывшись с головой.

— Саша! Сашка, послушай…

Я села к нему на кровать и попыталась потянуть одеяло. Одеяло сначала не поддавалось, потом Сашка сам ослабил напор и чуть-чуть откинул угол одеяла от лица.

— Сашка! Ты бы хоть свитер снял… И брюки… Ты же в этих брюках завтра в школу пойдёшь. Помнёшь ведь.

Сашка молчит. Лицо — красное, насупленное.

— Ещё огрызается! Кричит на меня, что я его раздеваться заставляю! — воспитатель пытается помочь мне, но, пожалуй, только мешает.

— Вы идите, Татьяна Васильевна, укладывайте остальных. А я с Сашей посижу.

Некоторое время я молча сижу на кровати этого Сашки. Что заставляет тебя прятаться, большой мальчик? Страх, страх. Страх, опять страх…

Потом я делаю новую попытку.

— Саня, но ты же не можешь всегда быть в одежде. Её всё равно придётся снять, чтобы постирать.

Сашка молчит.

— Саша, ты пойми. Никто не придёт ночью, никто не будет тебя бить. И издеваться над тобой — не будет никто.

Лицо Сашки чуть-чуть оживает. Значит, всё правильно.

— Посмотри, кто в палате! Такие же ребята, как ты. Хорошие ребята. Учти, у нас не издеваются. Пусть только кто попробует, сразу из интерната вылетит. Вот, посмотри — вот Коля, он тут с первого класса учится, а уже — седьмой. Коля у нас — человек надёжный.

Это правда. Колька — надёжный человечек. Он тоже сирота, сирота официальный, и если можно так выразиться, благополучный. У него есть старенькая бабушка, которая его любит, и живёт здесь, в городе. Колька к ней ходит на выходные и на каникулах у неё живёт.

— Коль, ты бы помог Сашке, пока он не привыкнет…

— Да я ему тоже говорю, чтобы он не дурил, а он не верит, — отзывается Колька со своей кровати.

— Поверит, поверит. Саня, знаешь что? Давай, пока ты не привык, снимай сегодня только свитер и брюки, чтобы не помять. Рубашку оставляй. Ладно?

— Ладно… — с трудом произносит Сашка.

Он садится на кровати, снимает свитер. Лицо его покрывается густыми, красными пятнами.

Потом он снимает брюки и бросает их на тумбочку. Падает в кровать и опять укрывается с головой.

Я беру брюки, складываю, вешаю на спинку кровати.

— Ну, всё, мальчишки, пока. Спокойной ночи. Учтите, я никуда не спешу. Ещё два часа тут буду гулять. Так что, не шуметь!

— Спокойной ночи! — отвечают мне несколько голосов. Кажется, и Сашкин — тоже. Ничего, привыкнет. Привыкнет.

У нас хороший интернат. Насколько можем, мы им издеваться друг над другом не даём. Директор наша строго за этим следит. И воспитатели следят за такими случаями.

Да только трудное это дело. Жестокая среда. Всё равно — издеваются, бьют, насмехаются и плюются. И чего только не делают…

Но, не смотря на это, у нас — действительно хороший интернат. Бывает, дети из других интернатов (те, которых к нам переводят), рассказывают страшные вещи.

О том, как дети издеваются друг рад другом, и как старшие издеваются над младшими, и, в довершение всего, как воспитатели издеваются над детьми…

Над этим Сашкой издевались. Явно, издевались.

Страх… Страх у него, страх. Пока пройдёт… Да и пройдёт ли совсем.

Дай-то Бог. Мальчик неплохой, кажется. Пошёл на контакт.

Я прощаюсь с шестыми и седьмыми классами и поднимаюсь на третий этаж, к восьмым-девятым.

— Наталья, ты посмотри, что это за безобразие! — встречает меня воспитатель девятого, Екатерина Алексеевна.

Екатерина Алексеевна — женщина пенсионного возраста. У нас, вообще, большая часть воспитателей — пенсионного возраста. А кто молодой пойдёт, в наше время, на такую работу, да ещё с такой зарплатой!

Екатерина Алексеевна возмущена.

— Наталья, ты посмотри! Ни один бачок в туалете не смывает!

Туалет на три унитаза. В туалете вонь, лужи, грязь. Пахнет ещё и куревом. Дёргаю за две оставшиеся верёвки. Без результата. Ну и вонь!

— Ну что это за изверги, ты мне скажи? — продолжает воспитатель. — Ведь утром — один ещё смывал!

— Надо сказать на пятиминутке. Один — это тоже не дело. Надо починить унитазы как следует, в конце концов. Пока мы не заболели от этой грязи.

— Да сколько раз я уже говорила! И в тетрадку писала! — Екатерина Алексеевна разводит руками. — Да ты же знаешь завхоза нашего. «Ничего нет, деточка, денег нет, деточка!» — передразнила она завхоза.

Довольно похоже, я даже рассмеялась.

— Это точно. Вечно — ничего нет. Это — к директору надо.

— А директор — что тебе скажет? В смету, на будущий год? Пока не утонем в этом г…, до тех пор и не сделаем ничего.

Меня воспитатели не боятся. Мне можно высказывать всё. Можно возмущаться, можно жаловаться, в открытую.

Директора у нас все боятся, директора! Попробовала бы она — так же сказать директору! А завхоз наш, как и кладовщик, находятся под негласным директорским покровительством. Завхоз, вообще, дальняя родственница нашего директора.

Наступать на завхоза — значит, наступать на директора.

Даже такая достойная женщина, как Екатерина Алексеевна, и та подумает, прежде чем наступать на завхоза. И далее…

— Успокойтесь, Екатерина Алексеевна. Ладно, успокойтесь. Я директору скажу, прямо завтра. Пробьем. А то, и правда, пока этого дерьма не увидишь — не поймёшь, как это…

— Так и живём — в дерьме по уши.

— Да ладно. Выгребем.

— Ты — молодая, может, и выгребешь. А я…

Я не успела ответить.

Подошла Ангелина Степановна, воспитатель восьмого «Б».

— Как там Протока?

— Жив Протока, жив. Спит, сном младенца.

— Да уж, младенца. Перелом есть?

— Не волнуйтесь, Ангелина Степановна!

— Да как не волноваться? Ведь сделают виноватой — не отмоешься. Да разве я могу уследить за всеми? Да ещё за таким… — она подыскивала слово, — за таким идиотом?