Куколка - Джон Фаулз

под присягой взятые на допросе августа двадцать четвертого дня в десятый год правленья монарха нашего Георга Второго, милостью Божьей короля Великобритании, Англии и прочая

Зовусь Ханна Клейборн, сорока восьми лет, вдова. Содержу заведенье на Джерман-стрит.

В: Давай-ка, сударыня, без обиняков. Тебе известно, кого я разыскиваю.

О: К сожаленью.

В: Пуще пожалеешь, коль соврешь.

О: Врать себе дороже.

В: Сначала расскажи об своей подопечной. Знаешь ее настоящее имя?

О: Ребекка Хокнелл. Мы звали ее Фанни.

В: А французским прозвищем не нарекали, то бишь Луизой?

О: Нет.

В: Откуда она родом?

О: Сказывала, из Бристоля.

В: Там ее родня?

О: Вроде бы.

В: Как, ты не знаешь?

О: Про семью она помалкивала.

В: Давно у тебя появилась?

О: Три года назад.

В: Сколько ей тогда было?

О: Без малого двадцать.

В: Как ты ее заполучила?

О: Через знакомую.

В: Слушай, Клейборн, ты всему свету известная бандерша. Не наглей и отвечай пространно.

О: Через свою вербовщицу.

В: Коя выискивала и совращала невинных?

О: Ту уж совратили.

В: Она была шлюхой?

О: Потеряла честь с хозяйским сыном. В Бристоле, где была в горничных. Ее выгнали. Так она сказывала.

В: Девица понесла?

О: Нет. Натуральная яловка.

В: Что ж тут натурального? Скажи-ка, ведь она пользовалась спросом?

О: Телом не вышла, так взяла штучками.

В: Какими?

О: Умела расположить к себе мужчину. Та еще актерка.

В: Чем же брала?

О: Мол, с ней надобно куртуазно, ибо она не шмат плоти, но чиста как родник. Чудеса, но клиенты покупались и желали еще отведать.

В: Изображала леди?

О: Разыгрывала невинность, а сама-то — расчетливая похотливая шлюха, каких свет не видывал.

В: Как разыгрывала?

О: Представлялась скромницей, деревенским свежачком, святой простотой, ах-что-вы-я-не-такая… Угодно ль еще? Уловок ее достанет на целую книгу. Потаскуха искусная, невинности в ней — что в гадючьем гнезде. Когда в настроенье, лучше с поркой никто не управится. Старый судья мистер П. — вам он, конечно, известен, сэр, — не распалится, прежде чем его хорошенько не отхлещут. Вот она и прикидывается то надменной инфантой, то свирепой дикаркой, все в одном заезде. А судье только того и надо. Но сие так, к слову.

В: Где ж она эдакому обучилась?

О: Да уж не у меня, скорее у черта. Такая уродилась.

В: Однако ж распутство ее прославлялось?

О: Как так?

В: Взгляни на сию бумаженцию, Клейборн. Слыхал я, отпечатано по твоему заказу.

О: Знать не знаю.

В: И видеть не видела?

О: Может, и видала.

В: Так я тебе зачитаю. «Прежде чем искать любовной схватки со Стыдливицей, ты, читающий сии строки, сочти-ка свои золотые. Ибо вопреки ее прозванью и наружной скромности серебро ей негоже. Знай же, ничто так не ублажит твою похоть, как нужда прибегнуть к силе, дабы овладеть сей коварной нимфой, коя зардеется, замечется, возопит об позоре и наконец уступит. И тогда узришь ты нечто удивительное: распростертую лань, коя не борется за жизнь, не обморочна от страха, но предлагает свою восхитительную сердцевину клинку счастливого охотника и шепотом молит, чтоб ее пронзили… Гляди, сэр Нимрод, чтоб от гибельного восторга не окочуриться самому». Ну что, мадам?

О: Чего, сэр?

В: Сие она?

О: Пожалуй. Что из того? Не мною писано, не мною публиковано.

В: В Судный день тебя не помилуют. Когда началось дело с тем, чье имя ты не смеешь произнести?

О: В первых числах апреля.

В: Прежде ты его знала?

О: Нет, и лучше б не встречала. Его привел мой давний знакомец милорд В. Представил гостя и сказал, что им надобна Фанни. К тому я уж была готова.

В: Почему?

О: Четырьмя днями ранее лорд В. письмецом затребовал ее к себе — мол, желает попотчевать приятеля.

В: Часто ль твоих девок берут навынос?

О: Самых лакомых.

В: Фанни из них?

О: Да, будь она неладна.