Вдали от дома - Питер Кэри

Машина остановилась, муж пропал. Баххубер стоял у моей открытой двери, извинялся, что разбудил: случилась авария. Не могла бы я подъехать на машине по тропе у ручья. Я так и сделала, полагая, что это миссия милосердия.

Но затем Коротышка объявил, что мы должны снять листы рессор. Я спросила, не собирается ли он сделать свою жену расхитительницей могил. Он подмигнул, и я поняла, что он решил как-то схитрить.

Мы с Баххубером старались раскачать каркас точно так же, как это делали в Бахус-Марше. Воняло гнилой листвой, и запах еще держался на нашей одежде, когда мы прятали ворованные рессоры и клипсы под своим задним сиденьем.

Никто не говорил мне, что мы сможем воспользоваться этими рессорами без штрафа. Муж держал это от меня в тайне. Наблюдатели «Редекса» наносили радиоактивную краску на детали автомобилей. И если мы поставим украденные рессоры, счетчик Гейгера это распознает. Глядя на этот обман, я думала о миссис Маркус.

Оставалось еще шесть часов езды до Таунсвилла, и, припрятав рессоры, мы заторопились: скорей, ну же, жми на газ. Я сказала, что меня зовет природа. Он ответил: очнись. Я подумала: он потратил время на помощь отцу, теперь может потратить немного и на меня. Демонстративно взяла первую страницу газеты с моим интервью подтереть зад. Если он и заметил, то не прокомментировал.

Штурман наверняка думал, как и все мужчины: я должна снять комбинезон и остаться голой, как Ева, прямо на трассе. И я прошла подальше вверх по ручью, где скопились сломанные ветки, листва, деревья, вынесенные потопом. Я взяла с собой садовую лопатку, но наткнулась на огромное дерево, вырванное с корнем, из-за чего рядом осталась воронка шесть футов глубиной. Копать не пришлось. Я раскачивалась над воронкой в чем мать родила, цепляясь за корень дерева, измазанный глиной.

Зов природы оказался лишь шепотом. На стенах воронки всего в футе от поверхности я увидела корни, опутавшие кости. Первая рассыпалась в моих руках, и я увидела множество других – кладбище, тошнотворно. Дело в том, что это были не животные. Их было так много, должно быть, черные.

Я вытащила человеческую челюсть. Вернулась. Поспешила надеть комбинезон. Я женщина настырная. Вернулась в раскоп, где смогла достать человеческий череп из потревоженной почвы.

Он был крошечный, хрупкий, готовый вот-вот рассыпаться, как яйцо эму. Я мать. Я знала, каково держать нежного младенца, и понимала, что это скорее всего маленький мальчик, а все эти кости вокруг него – его семья. Он был вполне чистым и очень легким и, казалось, обратится в пыль, если я буду неуклюжа. Я сунула лопатку в задний карман и взяла его обеими руками, и понесла, осторожно, словно чашу с водой, назад сквозь сухой кустарник и травы.

Придя к машине, я показала им, что у меня было.

– Ничего, – сказал Коротышка. – Я поведу.

Ему больше нечего было добавить.

Штурман открыл мне заднюю дверь, но затем встал передо мной, вглядываясь в моего маленького приятеля, так давно погибшего. У Баххубера, как обычно, за ухом был заложен карандаш, и теперь он достал его, и я отдернула от него головку. Но нет, он сказал, что хотел только указать мне на круглую дырку, прямо там, где раньше было ушко, которое слушало воду в ручье.

Бог знает, почему я плакала о том, что случилось так давно. Муж пытался понять, но это была не наша вина. Мы не знали этого негритенка.

Я не вела машину следующие шесть часов, но чувствовала злую стиральную доску на дороге, словно мы ехали по шпалам. Чуяла запах листвы с ручья, напоминавший о скотобойне и сыромятне из детства. Бедный малыш, я держала его по-матерински, ладонью – затылок. Затем дорога углубилась в заросли сахарного тростника футов двенадцати высотой. Мы были насекомыми, летевшими сквозь заросли травы. Порой появлялся просвет, порой нет. Затем мы лениво ехали в утренней мгле, когда фермеры поджигали тростник. Пепел влетал в открытые окна. Они называли его «Бёрдекинский снег». В дыму я держала головку и слушала рев тростникового пожара.

Я нянчила череп, пока мы проезжали нескончаемые тростниковые плантации. В тропических городках виднелись трубы, и беспокойные мельницы, и серые потрепанные дома, построенные на столбах. Раскидистая бугенвиллея, такая большая и старая, что опрокидывала решетки, на которых вилась.

Наконец, в сумерках, мы зарегистрировались на Таунсвиллской выставке. В гигантских фиговых деревьях над нашими головами тучи лорикитов ссорились из-за того, кто с кем и где будет спать. Для меня это была чужая земля.

Когда муж узнал, что я собиралась отнести череп в полицию, он приказал Баххуберу сопровождать меня.

Я была бы благодарна, пойди он со мной сам.

Нет, ему нужно встретиться кое с кем.

«Осторожно, чтобы он тебя не покусал», – не сказала я.

Выставка находилась в Уэст-Энде Таунсвилла, а полиция – минимум в двух милях от нее. У местных было вдоволь времени поглазеть на меня. Вот женщина в комбинезоне. Разрази меня гром. Полицейский участок был огромным, как фабрика, и мы нашли там сержанта, сцепившегося с потрепанным чернокожим, и пришлось подождать, пока его не сопроводили в «спальное помещение», прежде чем заявить о нашем деле.