Плен - Анна Немзер

…черт бы его… солнышко… прикрыл глаза.

Сквозь желтый кисель – красное солнышко. Адова картинка из детского альбома. Мотя, помнится, никогда не рисовал без желтого – вечно какие-нибудь вырви-глаз-лучики или груша на блюде. И вот, пожалуйста, опять желтое марево вокруг. Желтогривые львы по углам, на брыльях у них тоже что-то такое бликует, я жмурюсь-жмурюсь, но все равно больно. Блокпост на последней стадии истомления, вот-вот вспыхнет. Кругом гусеницы в кружевных панталонах, кафешантанные танки, тошнит. Желтизна выедает мне печень, как орел Прометею, – я правда так чувствую. Может быть, дело в том, что этот горе-террорист вмазал мне по брюху, под дых? Но нет, куда там. Это я – бью его, бью, бью, бью, бью…

А вот это, что у меня болит, – это точно печень – она справа. И у меня поклевки – справа. И почки ни при чем. Это я литературы начитался. И наслушался маминых подружек – ох, в армии отбили!.. Ох, вернулся такой не такой!..

Подружки мамины… «девочки» они всегда назывались. Пойдем с девочками погуляем по Гоголевскому. Не хочу никаких торжеств устраивать, будут только девочки. Девочки были – тетка моя, мамина сестра, и какие-то еще, школьные и институтские…

Впрочем, об этом мы сейчас не будем, правда? Никто мне не писал, ничего не сообщал – никаких те-ле-грамм-не-бы-ло. Не подъезжал ко мне никакой танк, не распахивался люк и не вылезал оттуда этот, как его? Не называл мою фамилию, не протягивал мне телеграмму. Дикие слова: соболезную… двойное захоронение…

Но одно я вам скажу, подружки мои, девочки, институточки, чертовы дочки. Пусть будет мои, да – чтобы про лишнее не думалось мне опять. Если отбили и вернулся не такой – он сам идиот и аксолотль. И мозги у него аксолотлевы, и душа.

Почки и душу сохранить – дело техники. Ничего не будет с твоими почками и душой, если ты человек и мужик, и приложишь хоть чуточку…

Нос и уши и глаза – вот что не спасти. Ахиллесов нос! И глаза. Тут я пас. Потому что опять: желтый кисель, кислым дымком тянет, разъедает ноздри – и откуда-то издалека проклевывается музычка, поганый шейк-шейк – ПУМ-пи-ДУ-ди-ДУМ-дум. Шейк-шейк! ПУМ-пи-ДУ-ди-ДУМ. Я вздымаю неповоротливые виевы веки и вижу, как возле нашего модуля, на площадке, на желтой выжженной земле, среди разбросанных мисок и тазов – старушка в красном платье и белых перчатках – кудрявая старушка c копчеными щечками – сберкассная проныра – остеохондрозная бестия – чертова бабушка – страшная, одним словом, старушка

танцует

этот

шейк.

Шейк-шейк!

Ничего я с ним никогда не сделаю.]

В этот момент у танка распахивается люк, оттуда вылезает какой-то ошалелый солдатик и вопит Гунару: «Ой, я вас узнал, товарищ клоун! Вы фокусы делаете! Покажите фокус!..» Гунар скалит зубы, кругом рёгот – не так веселье, как дикое, постыдное облегчение, расслабление…

Алеша вдруг перестает чувствовать пальцы. Что за черт, нету пальцев и все. Показалось? Пытается расстегнуть пуговицу на рубашке, чтобы как-то их размять, но они не слушаются, совершенно ватные. Он садится на тротуар, с ужасным усилием сглатывает медузу, засевшую в районе кадыка, и отчетливо слышит, как пошлый голосок внутри с ядовитой сластью говорит ему: «Триггер, да? Триггер!» Или, может, что-то другое нашептывает ему этот внутренний подлец?

[Много лет спустя они с Сандрой будут сидеть в Барселоне, в порту. Будет мир, он ненадолго перестанет изводить себя и ее, будет море-ветерок, он что-то попытается ей рассказать, и она ему ответит: так это называется триггер, Алеша. Нам про это лекцию читали. Какая-то, знаешь, частичка того опыта – визг тормозов, крик ребенка, нож в крови или какая-то такая деталь…]

Гунар между тем понял, что выхода нет – коли цирк, так полный цирк, ведь не отвяжутся – уже совсем все без ума. А пропади все пропадом! У парня с танка потребовал кепку – тот отдал, хохоча, и оказался совершенно лысым, как и его дружок. «Рубаху тоже снимай!» – кепку в рубаху, сложил конвертиком, свернул тугой трубочкой, вынул ножик из кармана, нарезал ломтиками, как колбасу, стал раздавать всем вокруг. Вой, хохот: «Колбаса! Настоящая! Докторская! АААААА-ААААА!» Подходят люди, сбиваются стайкой, орут, хохочут! Колбасу жуют! Какой-то парень, на вид студент-бомбист, совершенно не в себе, но славный, вопит: «Это светопреставление! Светопреставление! Великий момент!» Тетка в сарафане сует всем термос: «Запивайте, милые мои! Не жуйте всухомятку!» Гунара порываются качать, но он ловко уворачивается и садится на тротуар, рядом с Алешей. Лысый парнишка с танка, сияя, кричит: «А кепка-то, кепка, товарищ клоун?! Пропала кепка?» – «В танке посмотри!» – тот ныряет внутрь и через секунду выныривает, размахивая кепкой и чуть не плачет от счастья.

У Алеши разом выравнивается дыхание. Все вроде ничего, ничего… только устал он. Низенький человек в тюбетейке наводит фотоаппарат и щелкает, щелкает, щелкает.