Барашек с площади Вогезов - Катрин Сигюрэ

Чтобы немного расслабиться, я решила нанести визит мадам Ревон, но и здесь мне пришлось пережить не менее ужасные мгновения.

Высокопарно выражаясь, я пришла искать утешение в заботах о старости, чтобы избежать волнений молодости. А дело все в том, что вчера ко мне наведался инспектор из государственного казначейства. Он предупредил, что подходит срок заполнения налоговой декларации, и агрессивно задал несколько вопросов насчет моих доходов за три последних года.

– Какую сумму вы задекларировали?

– Ту, что получила, это должно быть отмечено в документах, – ответила я.

На самом деле я не помню, сколько получила денег в виде дохода, вероятно, достаточно, чтобы нормально жить, не заботясь о том, сколько там у меня на счету. Это и есть право на забвение цифр. Это я ему и сказала. А так как мой ответ ему явно не понравился, я нанесла ему удар, полностью соответствующий моему стилю мышления:

– Месье, я никогда не обманываю! И это с моей стороны не гражданская доблесть, к счастью я далека от этого, так как ненавижу пошлые добродетели, о которых много говорят, но которые редко претворяют в жизнь. И мой здравый смысл отговаривает меня от длительных отношений с лицами, которых я осуждаю за привычку врать, хотя осуждаю я их, несомненно, напрасно.

Он почему-то решил, что я разговариваю с ним свысока, и изъявил желание проверить мои бумаги, но что я ему сказала, что он всегда может это сделать. Потом я добавила, что хоть я и считаю себя неспособной ни к каким расчетам, но я должна хорошо понимать, как ведутся сделки, поэтому предпочитаю проверить свои бумаги сама.

В предвкушении невыразимого счастья завтрашнего свидания с Незнакомцем с площади Вогезов, я предложила ему заплатить в течение ближайших двадцати четырех часов ту сумму, которую он укажет. Иногда очень трудно понять намерения Всевышнего, но в данном случае любую цену я нашла бы совершенно правильной. Он покрылся пятнами и ушел не попрощавшись.

Но все это я даже не успела изложить мадам Ревон, так как она сразу же заявила мне, качая головой:

– Нет, вы знаете, я больше не могу вас поддерживать.

«Поддерживать» – это, конечно, преувеличение, но она явно дала понять, что собирается перейти от нейтралитета к враждебности.

Я вошла в комнату и села на диван, хотя она мне не предлагала, и Селестин тут же подошел показать мне свои зубы. Думаю, он принял меня за дантиста, а может, вознамерился укусить, хотя его крохотная пасть раскрывалась максимум на два сантиметра. Чтобы приободрить Селестина, я предложила ему пойти почистить зубки, но мадам Ревон даже не улыбнулась. Она сказала: «Проблемы множатся, и это становится нестерпимым!» – и я спросила какие. Но мадам Ревон, будучи старой, наверное, забыла какие. Она вдруг стала грызть ноготь указательного пальца, а ее глаза в это время искали признак стены, а может, и горшка. Потом она встала, чтобы что-то посмотреть среди своих безделушек, потом снова села, а я жестко произнесла: «Я жду…» У нее был совершенно потерянный вид, и я почувствовала себя чудовищем.

Чтобы помочь ей, я рассказала о том, что сделал Туа… ну, частично, – чтобы она больше не грустила из-за проблем с памятью. Я умолчала про очень большие тумбы на улице, которые он сломал, про углубления на нашем газоне из-за копытцев Туа, а также про дверь подъезда со следами ударов его лба и копыт (это она, наверное, видела).

– И вы знаете, оказывается, барашки любят резину… – радостно произнесла я.

И тут она встрепенулась:

– А шина мадам Симон, разве это не скандал?

– Не знаю, как насчет шины, но то, что мадам Симон устроила скандал на пустом месте, очевидно…

Увы, я не успела развить эту тему, так как мадам Ревон оклемалась и обнаружила память слона. Видеть ее гнев для меня было некоторым удовольствием – разве плохо, когда человек просыпается? – но все хорошее имеет свойство заканчиваться.

Я уже собиралась уходить, когда она мрачно сказала:

– Мой Селестин умирает от страха из-за этого барана! Да и я не осмеливаюсь больше спускаться вниз!

Таким образом, я приняла на себя самое большое обязательство в жизни: отныне я должна была выходить во двор с Селестином в руках, чтобы он прогулялся. Эта глупость продолжалась пятнадцать дней, до того момента, пока не вмешалась сама жизнь.

Ненавижу, когда кто-то плачет над моей судьбой, потому что через чужую боль я начинаю осознавать свою собственную, но я вовсе не собираюсь еще более усугублять свои невзгоды. В жизни так много тяжелых моментов, которые кажутся бесконечными, но достаточно посмотреть на календарь и часы, чтобы увидеть: да они ничто по сравнению с мгновениями истинного счастья, принадлежащего вечности.

До свидания с Незнакомцем с площади Вогезов оставалось совсем чуть-чуть.