Проклятая - Кристина Цагария

Больше я уже не смотрюсь на себя в зеркало. Не хочу смотреть на свое тело. Годами оно принадлежало им, а не мне. И они делали с ним что хотели. Сначала я еще боролась. А потом все время уходила в себя и пряталась в свое тело, как в пластмассовую коробку. Они могли овладеть только телом, но я, я сама, убегала от них всегда, всякий раз. Убегала – и моим единственным прибежищем становился мой собственный взгляд: там-то они не могли меня отыскать. И я убегала так далеко, что уже не могла найти дорогу назад.

И уже не могла выбраться из этой коробки, из этой защитной оболочки, которую я сама же себе и создала. Я видела перед собой только дорогу, усеянную битым стеклом и глиняными черепками. И я шла по ней без обуви, босиком, совершенно беззащитная. Ну и куда я могла так прийти? Но я столько лет терпела – и вот, все перенесла. Ну а когда мне наконец возвратили мое тело, я от него отказалась. И тогда оказалось, что это уже не мое тело, а какая-то искусственная оболочка, которую я уже не узнаю. Вот потому-то я и не хочу смотреть на себя в зеркало.

Рассказывая эту историю, я не упоминала только о двух вещах – о моем теле и об их лицах. Их как будто бы и не было. Я их видела столько раз, но все-таки никак не могу их описать. По ночам они мне часто снятся. Но снятся мне не лица: мне снится запах земли и апельсинов, пота и сигарет. Мне снятся голоса, мозоли их рук, колючая щетина. Снится их кожа, мешавшая мне дышать. А вот лица… не так уж они и важны. Они просто мужчины – такие же мужчины, как все. И в очках, и лысые, и кудрявые, и с усами. И со взглядом, всегда опущенным в землю, и с длинными зубами, и с сухими губами.

Есть те, кто бунтует из страха. А есть те, кто от смелости. Те, кто начинает жить заново, потому что уже больше не может, потому что он уже достал до самого дна и настало время всплывать. А есть те, которые только мечтают.

У всякого было свое отрочество, а вот у меня его не было. Я себя изничтожила. За те годы я потеряла представление о времени. Все дни стали для меня неотвратимо однообразными, а все ночи были только бессонными.

И вот когда я сказала: «Хватит», я это сказала лишь из любви к сестре, потому что саму себя я давно уже не любила. Да я себя вообще никогда не любила.

И вот только в этом, в одном только этом, я себя и упрекаю.

Да, я сама себя никогда по-настоящему не любила.

Этому меня никто не учил, и я даже не знаю, как мне себя полюбить.

У меня нет любви, а в голове звучит только слабое эхо их проклятий. Нет, они все никак не оставляют меня в покое – точь-в-точь как ледяные фигуры, заполнившие мою голову после той, первой ночи. Они иссушают мои сны и вытягивают из меня все силы.

Проклятая.

Как же мне бывает больно, когда я слышу это прозвище!

Так, значит, своему городу я принесла одно горе, стала для него недоброй вестью? Значит, я для них как прокаженная? И поэтому меня, как всякое злосчастье, не хотят ни видеть, ни принимать, ни слушать? Ну да, гораздо проще меня устранить, словно я – переносчица чумы или словно я могу нарушить их многовековое спокойствие.

Проклятая.

Ненавижу это слово, ненавижу его всем моим существом.

Проклятая.

Это они меня так проклинают. Именно на это они и намекали мне в тот день, когда я подала заявление: они хотели, чтобы я считала себя тем, кто навлекает проклятия. Ну а потом, когда годами тянулся судебный процесс, они намекали мне тоже на это.

Я была изнасилована дважды. Сначала – парнями из той банды. А во второй раз – теми, кто от меня отгораживался, кто меня проклинал, кто мне угрожал; теми, кто хотел, чтобы я признала себя мерзкой, порочной, беспутной.

Так это он, мой родной город, и назвал меня Проклятой.

Это они, его жители, так меня окрестили, намекая на то, что они хотят меня отсюда изгнать и не хотят со мною общаться.