Попугаи с площади Ареццо - Эрик-Эмманюэль Шмитт

— Гийом, подберись, не сутулься!

Мальчик за детским письменным столом, слыша замечание отца, тут же выпрямился. Франсуа-Максим де Кувиньи мягко продолжал увещевать:

— Каждую минуту своей жизни, Гийом, представляй, что ты садишься в седло. Будь гибким и прямым. И то и другое вместе. Владей своим телом, но не делайся скованным.

Гийом посмотрел на отца, демонстрировавшего хорошую осанку: спина прямая, шея расслабленная.

— I beg you to remind him that, if necessary, — сказал он гувернантке Мэри.

— Yes, Sir, you can trust me, — ответила ирландка.

— You can leave us, please, I’ll stay with him.

Мэри вышла из комнаты и отправилась на другой этаж, к девочкам Кувиньи.

— Ну, мой мальчик, — продолжил Франсуа-Максим, — покажи мне твою тетрадь с упражнениями. Как у тебя обстоят дела с чистописанием?

Он взглянул на исписанные каракулями страницы. Его сын старался, но сталкивался со множеством препятствий: перо цеплялось за бумагу, бумага рвалась, чернила разбрызгивались — предметы будто сговорились пакостить.

Понимая, что отцовская оценка будет нелестной, мальчик предпринял отвлекающий маневр:

— Я сегодня в школе чуть не подрался.

— Что случилось?

— Бенжамен и Луи назвали Клемана педиком.

— И что?

— Я сказал им, что это нехорошо. Во-первых, потому, что так не говорят. Во-вторых, потому, что я им сказал, что мой папа тоже такой, а я не позволяю, чтобы о нем говорили дурно.

Франсуа-Максим де Кувиньи оцепенел, охваченный ужасом.

Мальчик уверенно настаивал, поучительно тыча пальцем:

— Еще я объяснил им, что говорят не «педик», а ПД. И еще что нельзя кого-то критиковать за то, что он зарабатывает деньги. И еще наша семья очень гордится тем, что ты ПД в банке…

Франсуа-Максим громко и раскатисто расхохотался, запрокинув голову. Он, конечно, понимал, что его реакция чрезмерна, но ведь он снова вернулся к жизни после того, как пуля просвистела у самого виска.

В комнату заглянула Северина, привлеченная таким бурным весельем:

— Что у вас происходит?

Франсуа-Максим пересказал слова сына. Обеспокоенная, Северина тоже посмеялась. Гийом растерялся: он радовался, что развлек родителей, хотя и чувствовал, что совершил промах.

— Что я сказал смешного? — наконец спросил он.

Родители переглянулись, вынужденные разъяснить деликатный вопрос. Северина дала понять мужу, что просветить сына предстоит ему.

— Ну хорошо, Гийом, «педик» — это дрянное слово, означающее дрянную вещь.

— Какую?

— Педиком называют мужчину, который живет не с женщиной, а с другим мужчиной.

— Я не понимаю.

— Ну хорошо, этот мужчина спит в одной кровати с другим мужчиной, они вместе едят, вместе едут в отпуск.

— Они друзья?

— Больше чем просто друзья. Они делают то же, что мама с папой: ласкают друг друга, целуются в губы.

— Гадость!

Мальчик подскочил на стуле с гримасой отвращения.

Франсуа-Максим был страшно рад, что его сын испытывает интуитивное неприятие такой ситуации: значит, сын абсолютно нормальный! Де Кувиньи с гордостью посмотрел на Северину, которая казалась больше удивленной, чем удовлетворенной реакцией сына, и мудро решил добавить еще красок:

— И еще нехорошо, Гийом, что такой мужчина не заводит семью, не женится на женщине и не имеет детей. В общем, он ненужный. Для общества и рода человеческого он остается бесполезным, то есть паразитом.

Гийом важно кивнул.

Франсуа-Максим закончил:

— Это слово не имеет никакого отношения к моей должности: я — ПГД, «президент — генеральный директор». То есть ничего общего между ПГД и… тем словом, которое ты произнес.

Ему не хотелось еще раз произносить эти два слога: Франсуа-Максим предпочитал обходиться без вульгарных словечек; к тому же произнесению этого слова, казалось ему, сопутствует риск заражения для сына. И признания для него самого… Ему хотелось так надежно скрыть эту сторону жизни, что он отвергал описывающие ее слова.

— Так что же, Клеман педик?

— Может, и нет, Гийом. Это слово, которое ты не должен употреблять, — обычное оскорбление среди невоспитанных мальчиков. Сам подумай: когда твои сестры обзывают друг дружку идиотками или кретинками, это же неправда.

— Согласен.

Мальчик вздохнул и подвел итог:

— Я, во всяком случае, педиком не буду.

Франсуа-Максим с чувством посмотрел на сына. Значит, проклятие остановилось на нем, он передал сыну только чистые гены, оставив дурные при себе; сыну не придется вести двойную жизнь. В этот миг сорокалетний мужчина, мучимый противоречиями, завидовал ясной убежденности десятилетнего ребенка. Он быстро положил тетрадь, не выказав должной требовательности:

— Твой почерк становится лучше, Гийом. Продолжай над ним работать.

Он вышел в хорошем настроении и подошел к Северине. Она взяла его под руку, они стали спускаться по лестнице.

— Спасибо, что объяснил ему, но…

— Что?

Северина покраснела. Ей было трудно продолжить фразу:

— Франсуа-Максим, а ты не преувеличиваешь, говоря, что быть таким… нехорошо?

Франсуа-Максим сжался:

— Прости?

— Он в будущем столкнется с такими людьми.

— Ну да, конечно. И сможет понять, кто прав, а кто заблуждается.

Подведя черту, Франсуа-Максим пошел к дочерям. У него была привычка по вечерам общаться с каждым из детей, спрашивать, как прошел у них день и что задано.

Северина смотрела ему в спину, такую прямую, и сожалела, что не может, как он, без колебаний подписаться под некоторыми «очевидностями». «Кто прав, а кто заблуждается!..» Пользуясь тем, что ее никто не видит, она вошла в гостиную, налила себе виски и поспешно выпила.

Последние дни ей было не по себе из-за этих проклятых писем, этих одинаковых записок, которые пришли Франсуа-Максиму и Ксавьере. Ни один из них не сомневался: и муж, и любовница были уверены, что отправила письма она, Северина. Ксавьера выразила свою уверенность пощечиной, а Франсуа-Максим дорогой сумкой, в которую было вложено то самое послание, «Просто знай, что я тебя люблю. Подпись: ты угадаешь кто»; на ней было приписано от руки: «Я тоже тебя люблю».