Смерть автора - Мария Елиферова

Запись в рабочей тетради

Ингрид Штайн, иностранной студентки[18]

6 октября 1913. Это обязательно нужно записать, поскольку это нечто из ряда вон выходящее. Мне нужно сохранить это в памяти, потому и записываю после своих конспектов.

Сегодня я с 11.00 до 17.00 была в библиотеке Британского музея, где мне удалось найти уникальное издание — «Старопечатные гравюры Европы», собранные Рональдом Джейкобсоном. Эта книга вышла в свет в 1887 г. и была зарублена цензурой по обвинению в непристойности; сохранилось лишь с полдесятка экземпляров, два из которых спасли сотрудники Британского музея. Сейчас нравы смягчились, и эта книга доступна читателям, другое дело, что о её существовании уже забыли. Издание охватывает период с 1400 по 1640 г., и в нём более 90 иллюстраций. Меня в первую очередь интересуют сюжетные листы, отражающие эволюцию общественной мысли; но, пролистывая книгу в их поисках, я натолкнулась на гравюру, которая хотя и не относилась к сфере моего исследования, тем не менее задержала моё внимание. Обычно лубок раннего Нового времени неуклюж и груб; этот же рисунок отличался реализмом и чёткостью формы. Это был портрет, изображавший неизвестного мужчину в экзотическом славянском убранстве, с падающими на плечи волнистыми волосами.

Анонимный мастер тщательно прорисовал оттопыренную губу, ямку на подбородке и роскошные усы; но особенно поразили меня глаза. Они казались совершенно живыми — огромные, выпуклые, в обрамлении длинных и густых ресниц (по наивности своей эпохи прорисованных раздельно), они как будто смотрели прямо на меня, задавая мне какой-то коварный вопрос. В них лучилась насмешка человека жестокого и знающего много.

Сверившись с подписью под иллюстрацией и комментариями в тексте, я узнала, что изображённый на гравюре — Мирослав Эминович, полулегендарный герой балканского сопротивления, известный также под прозвищем «Цветочный Воевода». Милое это прозвище совершенно не даёт понятия о причине, по которой оно было дано; писать здесь, для чего применял цветы Эминович, у меня не достаёт духу. Гравюра относится к 1589 г., т. е. сделана уже после смерти Эминовича, который был обезглавлен турками. Но художественная убедительность её такова, словно автору позировал живой Эминович. Я подумала, что гравюра, вероятно, сделана с прижизненного портрета.

— Интересуетесь восточноевропейскими деятелями? — спросил у меня за спиной чей-то голос на хорошем английском. Я подняла голову от библиотечного стола. Боже…

Мне показалось, что я схожу с ума. Человек, стоявший возле меня, был точной копией того, кто глядел на меня из раскрытой книги. Разумеется, он был одет в современный костюм, в тонкую шёлковую рубашку, шея обёрнута длинным шарфом; но сходство с изображением в книге было поразительно. Те же большие, иронически глядящие глаза; та же ямка на подбородке, те же усы, не скрывающие большого насмешливого рта. Даже волосы — тёмно-русые, чуть седеющие — так же спускались на плечи, что в наше время встретишь нечасто.

— А вы что, относитесь к их числу?

Не знаю, почему у меня это вырвалось; но незнакомец, видимо, счёл мои слова удачной шуткой. Он улыбнулся.

— Иногда.

Его юмор меня отрезвил; я закрыла книгу, хотя он, конечно, не мог не видеть рисунка во весь лист. Он критически осмотрел обложку.