Мильтон в Америке - Питер Акройд

— Нам вряд ли нужно их бояться, сэр, — сказал он Мильтону, собираясь на торжество в честь основания Мэри-Маунт. — От них больше шума, чем от братьев, но вреда никакого.

— Никакого вреда? Да это аспиды со смертоносным жалом, а ты — «никакого вреда»? Они творят мерзости грязной блудницы, засевшей в Риме. Никакого вреда? Каждый их шаг сопровождает всеобщее разложение. А ты говоришь, от них никакого вреда.

Гусперо, привычный к таким неистовым взрывам красноречия, смотрел безмятежно.

— Судя по всему, сэр, вы бы не отказались сжечь их всех живьем. Жареное мясо у нас любимое кушанье.

Мильтон улыбнулся.

— Нет, Гус, ты слишком скор. Мы не станем с этим торопиться. Их еще можно убедить, чтобы они отреклись от идолопоклонства. Я стану наставлять их.

Гусперо тоже улыбнулся.

— Как же вы за это приметесь, сэр?

— Только что из Веймута прибыл типограф со всеми принадлежностями своего ремесла. Я обращусь к этим людям с разумным и полезным трактатом.

— В таком случае, господин, остается надеяться, что они окажутся прилежными читателями и по достоинству оценят ваши усилия.

— Вот о чем я подумал: эта пестрая толпа, наверное, включает в себя папистов, беглецов и дикарей. Смогу ли я приспособить свою речь к столь смешанной аудитории?

— Вы могли бы послать к ним для проповеди мистера Дикина. Этот джентльмен — сущий образец трезвости. От такого примера они вмиг раскаются.

— Что-то ты нынче совсем обнаглел. — Мильтон поднял руку, чтобы дать Гусперо затрещину, но тот увернулся. — Итак, вперед. Отправляйся в это отвратительнейшее, окаянное место. Стань свидетелем языческих мерзостей их плотского культа.

— И донести эти мерзости до вас?

— Иди. Давай. Увидишь каждение вечером и свечи в полдень.

Гусперо казался вдохновленным такой перспективой, но не произнес ничего, кроме обычных слов прощания. Наутро он отправился верхом в Мэри-Маунт; следуя вдоль берега, он к полудню достиг деревянного моста, который, без сомнения, спешно возвели сами новоприбывшие; мост представлял собой всего-навсего несколько досок, уложенных на большие камни, но по ту сторону виднелась тропа. Гусперо отправился туда и через четверть часа достиг поселения. Он готовился к неожиданностям, но все же был поражен: на открытой площадке высился шест. Он был щедро украшен, увешан гирляндами и лентами, а также колокольчиками, которые звенели под ветром. Приблизившись, Гус разглядел, что он еще и расписан рожами и человеческими фигурами, красными на синем фоне. К Гусперо поспешил незнакомец, приветственно раскинув руки.

— Добро пожаловать, — произнес он. — Наш первый гость. Англичанин, как я вижу.

— Из Лондона, сэр. Толлбой-Рентс в Смитфилде. Приятный район.

Незнакомец на шаг отступил, упер руки в бока и присвистнул.

— Я родился на Дункан-Лейн!

— Которую называют Придуркан-Лейн.

— Она самая.

— А иначе — Прокатись-еще-Лейн?

— Ну да. — Незнакомец улыбнулся и встряхнул головой. — До чего же здорово встретить прежнего соседа. — Он заметил, что Гусперо не сводит глаз с шеста. — Вы что, никогда таких не видели?

— В Лондоне ни разу. Нет. — У него мелькало смутное, едва уловимое воспоминание о чем-то подобном, виденном в раннем детстве: да, тот шест стоял в полях за городскими стенами. — Знаю-знаю, — сказал он. — Это называется майский шест.

— В Лондоне зрелище нечастое.

— Диковина. Вроде театра.

— Но сейчас там все снова переменилось. И здесь тоже переменится, надеюсь.

— И братья повеселеют? Не верится.

— Мне тоже. Вашу руку, прошу. Меня зовут Персивал Олсоп. Для друзей и соседей — Перси.

— Гусперо.

— Так вы человек образованный?

— Говорю по-английски как на родном языке и считаю на пальцах до десяти.

— Для здешней пустыни остроумия у вас в избытке, сэр. Вам следовало бы оставаться дома — лущить горох и нести вахту.

— Я бы отдал все, что имею, а это ровным счетом ничего, только бы снова повидать старый город.

— Что же завлекло вас так далеко от Толлбой- Рентс? Приятный климат?

— Нет-нет. — Гусперо заколебался. — Не завлекло, а завело.

— Насильно?

— По доброй воле. — Он снова замолк в нерешительности, стесняясь признаться в том, что связан с братьями. — Я с той стороны реки. Вот оттуда. Из Нью-Мильтона.

— Неужели? По вас не скажешь, что вы из Божьих Избранников, если вам не обидны мои слова.

— Ничуть. — Гусперо чувствовал облегчение, оттого что не нужно притворяться. — Я не избранник божий. И не пуританин. И не особливец. Я вообще не богомолец.

— Слава Богу.

— Вот-вот.

— Так вы?

Гусперо понял вопрос.

— Я секретарь мистера Мильтона.

— Да ну? — Олсоп снова присвистнул. — Он, кажется, очень серьезный джентльмен.

— Верно, очень серьезный.

Немного помолчав, оба разразились смехом.

— Полагаю, — сказал Олсоп, — наш разговор придется отложить до другого случая. Поскольку вы посланы преподобным мистером Мильтоном, я должен препроводить вас к превеселому мистеру Кемпису. Сойдите с лошади, сосед, и следуйте за мной.

Он повел Гусперо к одной из полотняных палаток, которые стояли вблизи майского шеста; она была расписана яркими голубыми и желтыми полосами, на коврике над входом виднелась намалеванная красной краской буква «К». До Гуса донеслись голоса, а когда он пересекал порог, — внезапный громкий раскат хохота. «Значит, жонглеры, актеры и гимнасты у нас будут, — говорил Ралф Кемпис. Сделав Гусперо приветственный жест, он продолжал: — Нужны скоморохи, мимы, а также предсказатели судьбы и фокусники. Нет. Фокусник у нас уже есть. Так ведь, Макиза?» Он обращался к индейцу, который сидел на деревянном стуле в другом конце палатки. Тот разительно отличался от тех туземцев, что работали в Нью - Мильтоне; голова его была, за исключением жидкого клока волос, наголо выбрита, с левого уха свешивалось чучело какой-то птички. На вопрос Кемписа он не ответил, но ухмыльнулся и потряс мешочком не то с драгоценностями, не то с порохом. Воздух внезапно наполнился очень странным ароматом, который Гусперо сравнил бы с запахом лилии. Кемпис взглянул на него с улыбкой. «Это чтобы отпугивать мух, сэр. А теперь садитесь и рассказывайте, что у вас за дело».

— Никакого дела у меня нет, мистер Кемпис, Я от мистера Мильтона. — Эту речь Гусперо репетировал, когда ехал верхом, но теперь она звучала как жалкая импровизация. — Он шлет вам привет и наилучшие пожелания, однако передвигаться пока не может из-за сильного воспаления в ноге. И вот… — Он в растерянности запнулся. — Вот я здесь.