Выгон - Эми Липтрот

Фоул-Флэг – самая северная часть острова, опасная территория площадью около четырех десятых гектара: здесь иссиня-черный плитняк, поросший скользким черным лишайником, спускается к грохочущим волнам. По поверхности скал можно изучать окраску лишайника: там, где влажно, он черный или зеленый, там, где сухо, – белый или серый, а там, докуда долетают брызги, но их не так много, – желтый.

Вокруг Фоул-Флэга – пещеры, они даже отмечены на карте. Я лежу на животе на краю утеса, пытаюсь вытянуть шею, чтобы разглядеть хоть одну. Лучше всего смотреть на пещеры с моря. Рыбак Дуглас рассказывает мне, что заплывал внутрь некоторых пещер на лодке. По его словам, глубина пещер может достигать пятидесяти метров, а еще можно заплыть в одну пещеру, а выплыть уже из другой. Холм весь изрешечен, в земле под ногами пустоты.

Я выработала свой маршрут для прогулки, прямой, проложенный по компасу, вверх по позвоночнику острова, мимо наблюдательной точки на телеграфном столбе и к геодезическому знаку на Северном холме. Оборачиваясь на вершине холма, чтобы оглядеть остров, я вижу, как на дорогу падает рассеянный свет зимнего солнца, льющийся с юга. Сегодня ветрено, солнцу было непросто пробиться сквозь туман. Остров подернут дымкой, всё словно дрожит.

В тумане я предаюсь фантазиям. Мысленно переношу границы острова на карту Лондона. Папей занимает примерно половину территории Хакни, но жителей здесь в сто тысяч раз меньше. Силой воображения превращаю центральную дорогу Папея в Мейр-стрит: теперь это та же дорога с севера на юг, но вдоль нее множество зданий. Хоум превращается в Хакни-Маршес, озеро – в парк, линии электропередач – в железнодорожные пути, каждый дом – в станцию. Вопящие чайки становятся сиренами, шум моря – гулом машин.

Я как-то ездила на велосипеде вдоль канала в Хакни зимой. Туман был настолько густым и холодным, что, когда я выехала из облака тумана, на ресницах оказались замерзшие капельки воды.

⁂

Как-то утром во время моей прогулки по холму неожиданно выходит солнце. Я шагаю дальше в прекрасном настроении, и вдруг меня пронзает мысль, что для идеальной картины не хватает только пинты холодного пива. Об алкоголе я думаю и в тяжелые моменты, и в приятные. Я начинаю реветь. Я трезва уже двадцать месяцев и восемь дней, и мне нравятся перемены в моей жизни, но осознание, что пить нельзя, по-прежнему часто выбивает из колеи. Я трезва, но я хотела бы выпить. И с этим болезненным парадоксом мне приходится жить.

Какое-то время после того, как бросила пить, я сидела на препарате под названием Campral, помогающем бороться с зависимостью. Но ни одно лекарство не помогает от глубинной жажды. Меня ведь привлекает не столько алкоголь, сколько его эффект. Хочется расслабиться. Проблема не физиологическая. И даже если я смогу избавиться от тяги к спиртному, открытым останется вопрос, почему оно мне в принципе было нужно и как теперь заполнять пустоту.

Пытаясь справиться с этим состоянием неудовлетворенности, я погружаюсь в свою собственную терапию: долгие прогулки, купание в холодной воде, методичное чтение старых журналов. Я учусь наслаждаться свободой – свободой большого пространства, свободой от пагубных влечений. Я заполняю пустоту новыми знаниями и красотой. Да, вредные мысли будут приходить, и сейчас мне кажется, что полностью избавиться от них не получится никогда, но надо научиться легко справляться с этими порывами. Надо научиться не давать им занимать слишком много места.

В один ветреный день я поднимаюсь на вершину Северного холма, к геодезическому знаку, и неуверенно встаю там на колени. Солнце создает радугу в паутине мелких брызг. Затем я иду прямо к Фоул-Флэгу. Я стою на вершине холма, моя душа дика, открыта и свободна. Я дошла до предела. Я кричу во всё горло, обращаясь к приливному течению; волны ловят мой крик и возвращают его на берег, к недоступным пещерам, эхом грохоча где-то глубоко под ногами.