Каиново колено - Василий Дворцов

— Хорошо-то как. И соловей.

— Тебе не холодно?

— Обними. Теперь нет.

— Ты все решила?

— Все.

Сергей узнал Машу и… ну, да, кто в СССР не Сергей, тот Владимир. Надо же, он и разговаривать умеет. По-человечески.

— Тогда завтра же и уедем.

— Завтра же.

Над ним целовались. Сердце заколотилось смесью стыда и зависти. И тело толчками вновь стало наполняться жизнью и теплотой. Сергей даже испугался, что эта теплота сейчас выдаст его, расплавив покрывающий туман, и он разрушит чужое, такое бесценно безвременное состояние счастья. Господь с вами, будьте одиноки.

— Завтра с утра я выкуплю билеты до Краснодара. Там нас встретит Гога и отвезет до Пицунды. Оттуда покажу тебе рай.

— Рай? И мы будем одни?

— Больше, чем одни. А окажется мало, поднимемся в горы. К снегам.

По его растянутым кривой улыбкой губам проскочила и защипала солью слезинка. Будьте одиноки.

Когда Сергей вошел на веранду, его укололи сначала удивленные, а затем испуганно вопрошающие расширенные зрачки Машиных глаз. Косое розовое солнце сквозь крупновязаный тюль сплошных окон мягко золотило накрытый белой скатертью стол, зачехленное белым же фортепьяно, посверкивало искорками на посуде в горке. Маша никак не могла поставить в вазу букет диких лилий. Кстати, он только сейчас рассмотрел, что она вряд ли старше его. Просто какая-то, ну… очень правильная, как самая круглая отличница, вот и показалась с вечера уже женщиной.

— Как вы так незаметно вышли? Что с вами?

— Я и не выходил. Простите, если Веня не предупредил: у меня лунатизм. Осталось от шаманского воспитания. Не могу не летать ночами. Правда, низко. Вот и сегодня вылетел в окно и утонул в тумане, как ежик. Такого там натерпелся… А у вас разве не бывает подобного? В тумане?

Они испытующе долго посмотрели в друг друга и прыснули смехом. Как уличившие друг друга в невинной взаимной шалости брат и сестра. Ну-ну. А вот со своим Володей она так никогда не сможет.

После завтрака с самоваром, где Венька опять никому и слова не давал сказать, к ним на веранду взошла соседка. Та самая старушка, что вчера так чутко заступилась за него. Катенские-старшие засуетились:

— Софья Януарьевна, проходите!

— Софья Януарьевна, действительно, садитесь с нами чайку попить. И помогите вот этого молодого человека хоть в чем-нибудь опровергнуть.

— Меня? Это никак невозможно, смею уверить. Для опрокидывания необходимо столкновение, упорство противопоставлений. Я же абсолютно не высказываю никаких принципиальных суждений, а только кротко указываю на некоторые закономерности или несуразности бытия. Зачем мне упираться? Мое дело скользить по времени и пространству, ничего не изменяя, а только отражая как зеркало. Я художник, следовательно, не деятель, а наблюдатель по жизни. Я — Тиль Уленшпигель, не более.

— Но, надеюсь, не менее? — Согласно приглашению, с ходу вступила в бой Софья Януарьевна.

— То есть?

— То есть, бескорыстное зеркало. Ибо, называясь художником, вы все же признаете ответственность: история человечества — это история искусства. Не более, как вы сказали, но и не менее. Искусство не только отражает, но и фиксирует, сохраняет и оформляет.

— Позвольте: зафиксированный и сохраненный труп — это мумия. Неужели она и есть искусство? И при чем тут бескорыстность?

— Вениамин, вы умный и талантливый.

— Но некрасивый. Вы об этом?

— Как я понимаю, вы сейчас начнете вязать вопрос на вопрос. И поэтому удалюсь на полуслове. Я же пришла с одной только целью: совсем на недолго выкрасть Сергея. Дорогие товарищи, простите, но я его у вас забираю.

Она, видимо, обладала здесь очень весомым авторитетом, таким, что никто особо и не возмутился. Просто робко попросили вернуть молодого человека, по возможности, к обеду. Так как у Николая Эдмунтовича была для него заготовлена небольшая беседа. Судя по всему, внутри бетонного забора мнение самих залетных чужаков не учитывалось в принципе. Сергей извиняющеся поклонился на все четыре стороны и чуть встревожено поплелся за даже не поинтересовавшейся его собственными планами новой хозяйкой. А Венька, гад, так даже очень откровенно обрадовался своему теперь незаслонимому сиянию. «Я его у вас забираю». Как ведерко. Или еще что-либо нужное в хозяйстве. И всю некороткую дорогу — от калитки до калитки метров пятьсот-семьсот — молчала.

Зато, едва затворив за ним, вдруг мелко морщась под старомодными роговыми очками, добродушно засмеялась:

— Вы пока и не представляете, Сереженька, как вы мне должны быть благодарны. Я, можно сказать, спасаю вас. А вот этот самонадеятельный болтун Вениамин пусть погибает.

Сергей все больше терялся. Бодрость бессонной ночи легким ознобом покидала тело вместе с заполнявшим все вокруг теплом приближающегося полудня. Сейчас бы самое время выключиться на полчасика. Он с трудом прятал зевоту, а тут еще предстояло разгадывать какие-то загадки. И старушка опять удивляла своей прозорливостью:

— Я вас напою отличным кофе. По-турецки. Мы с покойным мужем пять лет прожили в Анталии, и я умею варить его по взаправдашнему. И умею выбирать зерна.

Домик Софьи Януарьевны был намного скромнее, даже можно сказать, человечнее. И участок всего двадцать пять соток. Ага. Вот именно: всего. Двухэтажный кирпичный особнячок под сильно скошенной на север «прибалтийской» крышей, со всех сторон до первых подоконников тонул в цветах. Понятно, что хозяйствовала женщина. Дорожка к гаражу заросла давно не мятой травой: «Меня как весной завозит министерская машина, так она же осенью и вывозит». На кухне все в салфеточках, кружевцах. Даже на стульях самовязанные чехлы. Нигде ни пылинки. И темно-синие с золотом кофейные чашечки до обидного малюсенькие. Чугунно диссонировал со всем мягким и хрупким обнажено поблескивающий чернотой дореволюционного каслинского литья «Гермес», несдвижно несущий зевесову весть на высоком импортном холодильнике. «Так это же состарившаяся Мальвина! Сейчас она начнет меня учить. А я поставлю кляксу и попаду в чулан». Когда вместо пуделя Артемона из-за кустов появился вчерашний толстячок-генерал в черном с «начесом» спортивном костюме, у Сергея действительно с носа чуть не капнуло: но нет, то, что издали показалось собачьим хвостом, было просто куском шланга.

— А, Павел Савельевич, что там?

— Все починено. Водопровод к дальнейшей эксплуатации готов. Гм, здравствуйте, молодой человек. — Они пожали друг другу руки, не глядя в глаза.

— А я вот пригласила Сережу на беседу. Вечером-то разговора так и не получилось. Вы с нами кофейку не откажитесь?

— Увы, Софья Януарьевна, не в состоянии. Сгоряча супруге много чего на сегодня пообещал. В другой раз, простите.

— Жаль. Но передавайте привет и мою благодарность. И приходите-ка с ней вместе. Как стемнеет, а?