Евангелие от змеи - Пьер Бордаж

Люси смотрела на лица окружающих: вот женщина с Антильских островов, ее голова покрыта белым шелконым шарфом; азиат с непроницаемым взглядом; сорокалетний мужчина —явно высокопоставленный чиновник —уставился в затылок метиске с золотистой кожей; двое юношей в блейзерах цвета морской волны явно с трудом удерживаются от смеха... Все они толпятся вокруг одних и тех же святынь, но их разделяют бездны.

Люси не понимала, что толкнуло ее смешаться с этой разношерстной толпой, прийти поклониться культу, не находящему в душе ни малейшего отклика. Ее родители были католиками, но на мессу не ходили, и религиозное воспитание Люси было вполне ненавязчивым. В ее памяти сохранились отдельные фразы Писания и светлый образ Пречистой Богоматери —он всегда был ей ближе Святой Троицы. Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух скорее олицетворяли для Люси отмщение, непримиримость, наказание огнем и мечом, суды инквизиции, костры и ад.

Самые истовые вторили пению священника, человека без возраста в шитой золотом ризе, —его голос был наполнен вековой скорбью. Люси перевела взгляд на огромную фреску —писанное голубыми, белыми и золотыми красками изображение Катрин Лабуре, сидящей у ног Богоматери в окружении двенадцати херувимов.

Запах ладана, волюты колонн, позолота, цветочные гирлянды, кованое кружево балконов, геометрические узоры, подчеркивающие округлости столбов и сводов...

Люси на мгновение ощутила себя персонажем средневековой миниатюры. Справа от поперечного нефа, рядом с гробом Катрин, стояли статуя Венсана де Поля и деревянный реликварий с его сердцем.

Люси, не отводя взгляда, смотрела на молодого человека в одежде бойскаута, сидевшего у прохода в одном из рядов. Глаза его были устремлены на алтарь, и он не реагировал на ее немую мольбу. Если ей приходилось стоять слишком долго, в разных уголках тела просыпалась боль. За последние две недели Люси почти не вылезала из квартиры: она лежала на спине, уткнувшись носом в книгу, которую не читала, курила одну сигарету за другой и ждала сообщений от Бартелеми. Они теперь могли общаться в режиме "прямого эфира", как на сайте sex-aaa-strip.

Никто ей так и не позвонил —ни мерзавец Джереми, ни бывшие товарки по работе, ни даже родственники. Ни одна тварь не постучала в ее дверь (чего она так боялась!) —ни скотина Джо, ни другой палач, которому он мог шепнуть адресок "классной шлюхи"!

Они с Бартелеми решили наконец встретиться, но пока не договорились ни о точной дате, ни о месте. Они шли навстречу друг другу мелкими шажками, с преувеличенной осторожностью людей, опасающихся новых разочарований. Люси сказала ему, что бросила работу в Сети. Она не объяснила истинных причин, сказав одно: мол, "хватит, надоело выдрючиваться нагишом перед кучкой извращенцев, прости, ты в их число не входишь...". Бартелеми не стал комментировать ее решение, но Люси по тону его следующих писем почувствовала — он восхищен, что похотливые взгляды сетевых бродяг-извращенцев остались в прошлом.

Священник объявил, что служба окончена, и толпа двинулась на выход. Проходя мимо Люси, "скаут" наградил ее взглядом, в котором сквозили вызов, ирония и, пожалуй, злость, она решила, что презрение будет лучшим ответом. Люси села на освободившееся место в одном из рядов, чтобы понаблюдать за теми, кто остался перед ракой Катрин Лабуре. В центральном проходе стояли на коленях и молились мужчины и женщины: оставшись наедине с Богом, они обращались к Нему со всем пылом своей веры. Дождавшись, пока отпустит боль и уйдут последние любопытные, она подошла к прозрачному гробу. Люси казалось, что в созерцании этого не тронутого тлением тела и воссозданного с помощью воска лица было нечто завораживающе-отвратительное.

Охваченная глубоким волнением, Люси подняла глаза на статую Богоматери с золотым земным шаром в руках. Волна горечи поднялась из глубин ее существа, i.i I опила душу и отхлынула, оставив на грани слез. Люси пошатнулась, упала на колени на бетонную ступеньку и плакала невыносимо долго. Всю жизнь ей было трудно проявлять эмоции, в кино она кусала губы в кровь, чтобы не разрыдаться, а теперь вот плакала перед незнакомыми людьми —и ей было все равно. Впрочем, никто не обращал на нее внимания, подобные физиологические проявления чувств были обычным делом в сером полумраке часовни. Кто-то еще плакал неподалеку —перед статуей святого Венсана, напротив хоров, у раки Луизы де Марияк. Все эти люди, словно став детьми и вернувшись в материнские объятия, забывали о принципах, гордости и стыде, чтобы излить свое горе, избавиться от страдания, очиститься.

Когда слезы иссякли, Люси бумажным платочком вытерла глаза и щеки, поднялась, потерла саднящие коленки и, взглянув последний раз налицо Богоматери —бесконечно прекрасное и невыносимо волнующее в своей мраморной чистоте (восковое лицо Катрин оставалось неприступно-загадочным), —легким шагом направилась к открытым дверям часовни.

Завтра?

Нет; завтра не могу. Уменя# визит к врачу.

Зачем? Я думала, ты поправился?

Э(то) родители. Они хочет, чтобы меня осмотрели врачи. Не верят в Ваи-Каи. Говорят, это внезапное исцеление, так бывает. Гэворят, Ваи-Каи —шарлатан.

Почему?

Мой отец работает на фармацевтическую лабораторию.

Он говорит, из-за Ваи-Каи люде перестанут покупать лекарства и будут еще больше болеть. Он считает, его надо арестовать и посадить в тюрьму.

На моем сайте ты говорил, что это они отвезли тебя на лекцию Ваи-Каи, ту, что была в амбаре?

Не они. Их не было. Я был с друзьями, на их тачке. Они забрали меня из дома. Мои родители узнали и разозлились.

А должны были бы радоваться, что ты поправился.

Они никогда ничему не радуются. Говорят, со мной теперь хлопот еще больше. Лучше бы я оставался, как был?

Хочешь, увидимся послезавтра?

Где?

У тебя, если хочешь. Я могу взять напрокат машину.

Нет, нет. Сначала пусть...

Что сначала?

Ничего. Потом скажу, когда и где.

Ты правда хочешь, чтобы мы встретились?

Нуда. Только надо еще подождать.

Не скажешь почему?

Встретимся, когда буду готов.

Гэтов к чему?

Бартелеми отключился, так и не ответив. Он часто так поступал, если хотел избежать неприятных тем. Во время следующих сеансов он объяснял такое поведение страхом перед родителями —дескать, он слышит их шаги или голоса на лестнице или у дверей его комнаты.

Люси откинулась на спину, закурила и некоторое время просто смотрела, как клубится дым у нее над головой.

В сотый раз после возвращения из часовни с улицы дю Бак она подумала, закрыла ли дверь на ключ, хотя уже пять раз проверяла. Сегодня она чувствовала себя не такой угнетенной, как в предыдущие дни, частично избавившейся от прилипшей к ней грязи, но тело и мозг помнили нанесенные раны и оскорбления, и через определенные промежутки времени срабатывал инстинкт самосохранения: ей хотелось заточить себя в собственной квартире, безопасность становилась навязчивой идеей. Она напряженно вслушивалась в шумы и шорохи дома, прежде чем приоткрыть дверь, готовая мгновенно ее захлопнуть. Потом она внимательно оглядывала лестничную клетку и выходила на лестницу, держа одну руку в кармане плаща, на гранате со слезоточивым газом (она кутим ее в старой оружейной лавке в своем квартале). На улице Люси слегка расслаблялась —там были люди и машины, так что вряд ли кто-то решился бы напасть на нее, но стоило ей войти в ворота, и страх возвращался. Сумки она теперь всегда несла в одной руке —другая судорожно сжимала гранату. Люси едва не применила свое оружие против жильца с четвертого этажа, который внезапно как танк налетел на нее на лестнице. Он очень торопился, не заметил ее и сумел увернуться только в последний момент. Сосед вылупил от удивления глаза, заметив гранату в руке очаровательной соседки, которую много раз встречал на лестнице, но так и не решался заговорить.