Билли - Анна Гавальда

Под ярким солнцем и на ветру[58], мы, ковыляя, как могли, отправились в дорогу.

Я соорудила Франку шину из нескольких палок и веревки, и он захромал, используя Ослика в качестве ходунков.

Теперь уже не мы направляли осла, а он – этот чудесный маленький ослик, ниспосланный нам свыше, – вел нас в свое стойло.

По крайней мере, мы на это надеялись…

В стойло или куда-нибудь еще.

Куда угодно, только не к моей последней жертве, ладно?

Эй, Ослик? Ты ведь меня не подведешь?

Ну пожалуйста…

Да, да, отвечал он, я веду вас к себе домой. Мне ваших глупостей тоже уже выше холки хватило…

Ладно.

Мы ему доверяли.

Ковыляя,

под ярким солнцем

и на-а-а ветру.

(Ладно, тут уж точно, с песней куда как приятней, чем без.)

Какой же он все-таки милый, этот ослик.

Пожалуй, однажды я вернусь и просто его украду…

Я больше не разговаривала.

Совсем.

Наотрез.

Я слишком перенервничала, устала, настрадалась, да и обиделась тоже, надо сказать…

Франк пару раз пробовал было завязать разговор, но я воротила нос, как от кучи старого дерьма.

Достаточно. Я тоже не святая…

Ведь он же мог мне сказать хоть слово за целую ночь…

Мог ведь хоть что-нибудь мне сказать.

Я жутко на него разозлилась.

К тому же еще и выставила себя на посмешище перед всем этим скопищем хладных звезд, которым и дела нет до моих историй.

И ведь даже ревела и все такое.

Какая дура…

Тишина.

Глубокая тишина на солнце и пронизывающий холод.

А потом… где-то, наверное, через час… я сдалась.

Мне надоело общаться с самой собой. До смерти надоело. Я чувствовала себя в плохой компании. К тому же я соскучилась по моему другу. Да, я скучала по этому мерзавцу.

Вот и сказала просто так:

– Жарко сегодня, не правда ли?

И он мне улыбнулся.

Дальше мы поговорили о том о сем, как в старые добрые времена, и даже не заикнулись о моих вчерашних подвигах. Было и было. Проехали. Забыто… Ладно, будут и другие…

В какой-то момент он вдруг меня спросил:

– А почему ты смеялась?

– О чем ты?

– Ну я уже понял, что ты была очень-очень несчастна и крайне озабочена тем, что я впал в глубокую кому, но я слышал однажды посреди ночи, как ты рассмеялась. Прямо-таки прыснула со смеху. Можно узнать почему? Представила, сколько всего можно будет у меня стырить на Фиделите?

– Нет, – улыбнулась я, – нет… Просто вспомнила рожи наших с тобой одноклассничков, когда мы закончили нашу сцену…

– Какую еще сцену?

– Ну ту самую… нашего Мюссе…

– Да ладно? То есть пока я в предсмертных судорогах корчился у твоих ног, ты тем временем думала о каких-то придурках из нашего класса, о том, что было тыщу лет назад?

– Ну да…

– А какая связь?

– Не знаю… Просто вдруг вспомнилось…

– Вот так вот просто?

– Ага.

– Ты все-таки немного того, ты в курсе?

– …

Молчание.

– Скажи-ка, не ту ли пьесу ты имеешь в виду, где Пердикан в конце женится на Розетте?

И понеслось. Мы снова вернулись к теме.

Все-таки это был один из самых заезженных наших приколов, ну да ладно… посмотрим, раз уж ему так хочется, посмотрим…

– Нет. Он никогда бы на ней не женился.

– Да запросто.

– Нет.

– Конечно, женился бы.

– Конечно, нет. Такие парни, как он, не женятся на пастушках гусей. Знаю, тебе хотелось бы в это верить, потому что ты у нас большой романтик эпохи трубадуров, но ты абсолютно неправ. Я сама, как эта твоя Розетта, из той же касты, и уж я-то точно могу тебе сказать, что в последний момент он наверняка бы смылся… Уехал бы по делам в Париж, или что-то еще бы произошло в том же духе… К тому же его папаша никогда бы ему этого не позволил. Напоминаю, там еще на кону стояло 6000 экю…

– А я уверен.

– Чушь.

– Уверен, что он бы на ней женился.

– И почему бы он вдруг это сделал?

– Ради красивого жеста.

– Красивый жест? Да черта с два! Он бы с ней поразвлекся да бросил, а она бы осталась с его ублюдком в окружении своих индюков и кур.

– Как ты цинична…

– Да…

– Почему?