Теория описавшегося мальчика - Дмитрий Липскеров

— Надо! — не соглашался Эдик, продолжая крушить юный организм второкурсника.

После этой драки Адочка в тот же вечер ушла на съемную квартиру Яшки, где ухаживала за ним до полного выздоровления. За дни реабилитации и она поняла, что их химии тождественны, и без долгих колебаний отдалась Яшке на его раскладушке совершенно по-простому, потеряв девственность синхронно со своим возлюбленным…

— Какая-то примитивная история, папа! — прокомментировал Викентий.

Яков Михайлович вернулся из прошлого ненадолго, дабы сказать сыну, что на этой земле все примитивно, ничего удивительного как не было после смерти Христа, так и не будет. И если он, мерзавец, еще раз его перебьет…

Викентий по-прежнему сидел прямо как палка, готовясь к продолжению.

Яков Михайлович продолжал свой рассказ в стиле мелодекламации. Голос его был слегка надрывным, будто готовящим к чему-то не просто слезливому, а мощно драматическому.

…Он почти не спал. Несмотря на всю безграничную любовь к Адочке, его влекла не только любовная, но и органическая химия, а также ее применение в медицине. Сердце подсказывало молодому человеку, что эти знания понадобятся ему в длинной, полной счастья жизни. А счастьем он считал исполнение собственного предназначения, свершение всех дел, отмеренных ему Природой.

А юная прелестная Адочка вдруг забеременела и наотрез отказывалась делать аборт. У них совсем не было денег, ха — стипендия одна на двоих, и будущий младенец казался Яшке страшной несправедливостью, способной сломать жизнь, отвлечь его от реализации собственного, как он считал, безграничного ресурса… Но если ничего не можешь сделать — смирись и покорно ожидай, куда поведет тебя судьба. Яшка продолжал любить Адочку, несмотря на изменения в ее природе — некрасивые груди с сосками как у шимпанзе, отекшие ноги и живот с какими-то странными растяжками, напоминающими орбиты неизвестных солнечных систем. И родинки на этих орбитах — как планеты…

Он согласился рожать с ней вместе, то есть пойти на роды. Учился по книжкам, как должен вести себя плод, какова у него должна быть частота сердцебиения при родовой деятельности и все остальное, знакомое почти каждому медику.

Они чуть не опоздали в больницу. Акушерка, старая, но грозная, сообщила, что раскрытие уже шесть сантиметров и, по сути, роды уже начались.

Поскольку у Адочки это был первый ребенок, процесс занял все-таки длительное время. Молодая женщина кричала при каждой схватке так отчаянно, что Яшка был уверен — на волю просится пацан, уверенный в себе, — победитель.

— Тужься, тужься, дорогая! — уговаривала врач. — Надо работать!

— Дыши, любимая! — просил Яшка и стирал со лба Адочки вязкий пот.

Она работала и дышала часов восемь, пока акушерка не сообщила:

— Так, что-то вижу!..

— Головку? — уточнил Яшка. А что еще можно видеть при родах?

Адочка закричала в последний раз так отчаянно и продолжительно, что все поняли, что сейчас родит.

— Родила, — сообщила акушерка и показала лежащее на ладони серое птичье яичко. Она передала рожденное в руки отцу, сказала «вы тут сами разбирайтесь» — и покинула операционную.

Яшка стоял над разродившейся Адочкой, глядя, как из ее грудей сочится молозиво.

— Как же так? — смог задать он вопрос.

Она лишь смотрела на него в ответ с какой-то грустью, с чувством большой печали. Глаза ее из голубых вдруг сделались черными, и Яшке показалось, что у Адочки случился инсульт и белки глаз затекли кровью.

— Помогите! — вскричал Яшка, но тут и все тело вслед за белками глаз Адочки почернело и стало скукоживаться в считаные секунды. А дальше из нее полезли серые перья, покрывшие руки и грудь.

Она превращается во что-то, мутирует, понял Яшка и опять закричал, теряя любимую:

— Не-е-е-ет!!! На помощь!!!

Все происходило стремительно. Время безжалостно сжалось и превратило Адочку в птицу. С серыми крыльями, черным хвостом и грустными глазами, Адочка стала обычной городской вороной.

— Что же это? — проговорил вопрос для Бога Яшка.

Он бросился на родильное кресло, пытаясь поймать птицу, но в руках у него содержалось хрупкое яйцо, получилось неловко, только оборудование сбил. Инструменты с грохотом попадали на пол, а ворона вспорхнула, уселась на открытую форточку, затем, как показалось Яшке, подмигнула ему, каркнула и вылетела из родильного дома прочь.

— Адочка! — только и прокричал вдогонку Яшка. — Любовь моя!

А потом он вернулся домой и поместил яйцо в духовой шкаф, стараясь поддерживать в нем нужную температуру, и стал терпеливо ждать.

От несчастья, желая скрыться от него, Яшка страстно набросился на изучение медицинской химии, но как-то отчаянно, зло. Он учился и плакал по утраченной любви. Он почти два месяца не спал, пока в яйце не завертелось что-то, как в клетке, не застучало изнутри. А потом яичная скорлупа треснула, от нее отвалились куски, а в центре уцелевшей половинки, освещенный лунным светом, лежал крошечный младенчик, с полпальчика. Но такой настоящий, двигающий ножками, ручками и вдобавок пустивший крошечную, едва заметную струйку в сторону космоса.

— Мальчик! — проговорил Яшка. — Я знал… Победитель!

Он стал прекрасным отцом. Каждый день бегал на молочную кухню и пипеткой вскармливал свое сиротское дитя.

Его дедушку, заслуженного кремлевского психиатра, звали Викентием, он и своего сыночка назвал в честь прадеда. Таким образом и произошел Викентий Яковлевич.

Мальчик рос не по дням, а по часам. Через полгода он казался обычным пупсом трех месяцев от роду. А еще через пару недель нагнал всех сверстников, став среднестатистическим ребенком.

Только вот когда мальчику исполнился годик и пошел второй, в один из дней, как всегда под утро, отец зашел навестить сына, проверить, все ли у него хорошо в кроватке, — ну, как водится, мокренько, сухонько?.. А обнаружил запутавшегося в пижаме с корабликами красноголового дятла. Яков Михайлович в безумии своем подумал, что дикая птица сожрала его сына, но вовремя понял абсурдность предположения. Стоял статуей, замахнувшейся на птицу каблуком ботинка. А потом дятел, выбравшись из человеческих вещей, взлетел и ринулся сквозь окно на волю. Он пробил своим телом стекло, но не упал на мостовую, а, собравшись с силами, устремился в просыпающееся небо.

— Маленький еще! — сказал кому-то Яков Михайлович. — Неразумный… В мать пошел…

Но в отличие от Адочки дятел под вечер вернулся. Уселся на подоконник и принялся стучать в только что поменянное стекло. Яков Михайлович не знал, что делать. Весь день он предавался горю, потеряв сына, но сейчас, увидев его в образе дятла, оставался в состоянии растерянности, а потому окна так скоро не открывал.

Превращение состоялось на высоте четвертого этажа. Дунул ветер, и с птицы вдруг посыпались перья, будто осенние листья. Следом голое тельце трансформировалось в тело годовалого ребенка, которое каким-то чудом держалось на пухлых пальчиках, болтаясь за окном, продуваемое всеми ветрами. И здесь Якова Михайловича словно отморозило. Он бросился к фрамуге, открыл ее, пуская атмосферу в дом, а следом и сына своего принял на руки. Обогрев и накормив дитя, он положил его в кроватку и поцеловал на ночь, за что получил награду.