История сироты - Пэм Дженофф

Я удивлена.

– Несмотря на то что он…

– Выставил меня за дверь? Отверг? Да, несмотря на это. Ведь людей любишь такими, какими они были раньше, несмотря на все то, что привело их к ужасным поступкам.

Я понимаю. По боли в ее голосе я понимаю, как больно ей от того, что Эрих отвернулся от нее.

– Но у тебя есть Петр, – напоминаю я, желая облегчить ее боль.

– Да, – соглашается она, – но это не одно и то же.

– Он очень заботится о тебе, – настаиваю я.

Чувствую, как она напрягается.

– Петру просто нравится быть со мной. И только.

– Но Астрид… Я вижу, как он заботится о тебе… А ты о нем. – Она не отвечает. Как она может не видеть его чувств? Может, после всего, через что ей пришлось пройти, она боится желать большего?

– Как бы там ни было, мы говорили о тебе, – говорит Астрид, меняя тему. – Я знаю, ты скучаешь по своей семье. Но прошлое в прошлом. Смотри вперед, расправь плечи навстречу ветру. У тебя теперь есть Тео. Ты не вернешься назад. – Она говорит это твердо. – Ты должна принять это, если хочешь спасти себя и Тео. Если ты, конечно, не планируешь найти его семью. Ты ведь хочешь, чтобы он нашел свою семью? – продолжает она.

От этой фразы меня точно ножом полоснуло.

– Конечно. Это было бы таким облегчением, – отвечаю я пустым голосом. Я думала о семье Тео, молилась за них, но я никогда не думала о том, чтобы отдать его. Он теперь мой.

– А если и нет, его могут усыновить. Он не твой. Ему нужна семья. Ты юная девушка, у тебя еще вся жизнь впереди. Однажды тебе нужно будет отдать его.

«Я и есть его семья», – думаю я. Я делаю жест в темноте, указывая на вагон.

– Это моя жизнь.

Я не планирую оставаться в цирке. Я должна отправить Тео как можно дальше, подальше от Германии, для его же блага. Но пока мне трудно представить какую-то другую жизнь.

– Возможно, однажды ты будешь думать иначе, – отвечает она. – Иногда то, что нам кажется вечным, длится не так долго, как мы ожидаем.

В тишине спального вагона ее слова подхватывает эхо. Я закусываю губу, чтобы не спорить. Однажды я не стала бороться за своего ребенка, и это меня практически уничтожило. Я не выдержу такой боли снова.

Конечно, Астрид не знает об этом. Мое прошлое – все еще секрет для нее. И сейчас он как будто разрастается, разделяя нас, превращая всю нашу дружбу в ложь.

– Астрид, – начинаю я. Я должна прямо сейчас рассказать ей о том, что произошло на вокзале в ночь, когда я нашла Тео, и о том, как я оказалась на этом вокзале. О немецком солдате. Этот секрет, как гнойная рана, набухает и увеличивается, и так больше не может продолжаться.

– Если это о номере, мы можем обсудить это утром, – говорит она сонно.

– Это не о нем.

– А о чем тогда? – спрашивает она, поднимая голову. Я глотаю слюну, не в силах заговорить. – Спасибо тебе, – говорит она до того, как я успеваю ответить. В ее голосе такая беззащитность, какой я никогда раньше не слышала. – Да, думаю, я не говорила тебе о том, что я ценю то, что ты делаешь. Я бы не смогла продолжить выступать, если бы не было тебя. – Строго говоря, это не так. Она могла бы выступать на испанской паутинке или с другим сольным номером. Но сердцем она привязана к трапеции, и со мной выступление на ней становится возможным. – Я хочу, чтобы ты знала, что я благодарна, – добавляет она, нащупав под одеялом мою руку.

У меня в горле образуется ком, преграждая путь словам, которые я должна была сказать. Я могу преодолеть это, заставить себя рассказать правду. Но она сжимает мою руку, и между нами такое тепло, какого еще никогда не было прежде. Моя решимость исчезает, улетает, как пыль. – Что ты хотела сказать?

– Да ничего. Это… О Петре. – Теперь я не могу решиться и рассказать ей всю правду о своем прошлом. Но, не решившись раскрыть ей один секрет, я проболталась о другом:

– Он пил перед выступлением.

Я съеживаюсь: не уверена, что стоило рассказывать об этом. Это не мое дело. Но где-то в глубине души я чувствую, что она должна знать.

Астрид отвечает не сразу, я чувствую, как ее тело напрягается от тревоги.

– Ты уверена? – спрашивает она. – Он всегда ведет себя странно перед выступлением. – В ее голосе беспокойство, она знает, что это правда, но не хочет ее признавать.

– Я уверена. Я видела, как он выходит из пивной.

– Ох. – Она не удивлена, но расстроена. – Я так старалась остановить его.

«Старайся больше», – хочу сказать я. Как это возможно, что Астрид, такая сильная, не смогла пойти против него?

– Я чувствую себя такой беспомощной, – заявляет она с надрывом в голосе. Мне кажется, что она вот-вот заплачет, но она просто беззвучно содрогается. Я придвигаюсь ближе, и она оказывается в моих объятиях. Тео лежит, стиснутый между нами так, что я боюсь, как бы он не проснулся и не начал шуметь. – Такой беспомощной, – повторяет она, и я понимаю, что она говорит не только про Петра.

Наконец, она успокаивается и прижимается ко мне.

– Главное – это выступление, – добавляет она, начиная засыпать. – Все будет хорошо, пока мы можем выступать.

Мои мысли переносятся обратно к беседе с герром Нойхоффом. Вспоминаю обеспокоенное выражение его лица, когда я рассказала ему о немце, который мог узнать Астрид.

И не могу не беспокоиться: что, если я совершила ужасную ошибку?