Обнаженные души - Мария Тумова

Узнать, где держали Сесара, не представлялось возможным. Не могла же Ева спросить об этом напрямую у немцев. Венсан тоже оказался бессилен. Можно было лишь строить догадки, чем они и занимались.

С каждым днем этот туманный, безумный план начинал казаться Венсану все абсурднее и абсурднее.

Он не верил. Ни в успех. Ни даже в то, что Сесар был жив. Просто чувствовал молчаливое давление со стороны Ксавье и Соланж.

Ева же была лишена страха, но если она не боялась, то и он не имел права бояться. Вот только никто из них не догадывался, что им уже начинали наступать на пятки.

Тарельман бросил на стол перед Беерхгофом сложенный лист бумаги.

– Что это? – Эрвин стянул перчатки и, отбросив их, взял бумажку в руки.

– Информация об этом человеке, испанце.

– Интересно, – Беерхгоф опустился в кресло, развернул записку. – Сесар Моралес, родом из Мадрида… воевал за Народный Фронт… накануне взятия Мадрида войсками Франко сбежал во Францию, вступил в Иностранный легион… – он отложил бумажку на стол. – Надо проверить все связи, которые у него были. Наша основная задача сейчас – выявить остальных членов ячейки и уничтожить.

* * *

– Евреев отправляют в концентрационные лагеря… всех, – Ева почти до боли сжала руки и прикрыла глаза, – даже детей.

Венсан налил стакан воды и поставил перед ней. Сам он не садился.

– Венсан, пожалуйста, ну, скажи что-нибудь. Не молчи… Ты же говорил про свои связи. Ты же утверждал, что у тебя есть определенные каналы… и что ты с немцами на короткой ноге.

– Ева… – его голос звучал слегка раздраженно, но очень мягко.

– Сядь. Посмотри мне в глаза.

Венсан остановился. Он еще минут пять стоял за ее спиной. Затем опустился напротив. А она дотянулась до него, взяла его руку в свои ладони и заговорила с ним совсем тихо:

– Венсан, ты ничего не можешь сделать, ведь так?

Он сжал ее руку нежно и крепко.

– Ева, я бы очень хотел помочь, но я не знаю, как…

Ее рука в его руке не дрогнула, а взгляд никак не изменился. Ее пальцы были холодные и бесчувственные, как и ее глаза. Она молчала. А потом вдруг отняла свою руку, быстро, но не резко встала и вышла.

* * *

Ева стала еще чаще посещать еврейский квартал, словно стремилась узнать своих детей. Не приблизиться к ним, не отдать им свою ласку и заботу. Она не умела быть матерью и не пыталась этому научиться. Было поздно. Было сложно. Было страшно.

Но узнать их ей очень хотелось. И очень не хотелось потерять.

Соланж пару раз ходила с ней. Ева не просила об этом, ее тяготило присутствие кого-то еще, но это оказалось нужно самой Соланж.

Когда евреев начали отправлять в лагеря в Германию, они провожали каждый поезд, каждый вагон. Вместе с толпой несчастных людей, деливших общее горе и проливающих одно на всех море слез.

Ни Ева, ни Соланж не плакали, но у обеих что-то сжималось внутри от чудовищности происходящего. И для обеих в этой катастрофе мира была частичка чего-то личного.

Однажды в длинной череде чужих незнакомых лиц Соланж показалось, что она увидела знакомое лицо. С каждой секундой, вглядываясь острее и ближе, Соланж убеждалась, что не ошиблась.

– Мирта! – крикнула она через толпу. – Мирта!

Среди толпы медленно идущих по улице узников она узнала сестру Айзека.

– Как Айзек? Он жив? – громко крикнула Соланж сквозь шум толпы.

Но Мирта не обернулась, так и не услышав вопроса девушки или не простив ее за сломанную жизнь брата.

* * *

– Кто такой Айзек?

Они возвращались по опустевшим улицам, продуваемым леденящим ветром, который хлестал в спину и поднимал с земли бурую пыль. Соланж шла медленно, опустив взгляд, а Ева подстраивалась под нее.

– Айзек был моим… – Соланж замолчала, ей трудно было подобрать слово.

Другом – слишком слабо и неверно.

Женихом, которого она бросила?

Любовником? Между ними едва ли был роман, только короткая связь длиною в одну ночь…

Любимым? Теперь она знала уже, что юное, пылкое, не оформившееся до конца чувство не было любовью.

– Моим прошлым, – наконец ответила она.

Ева кивнула понимающе. Ошибкой молодости…

Дальше они шли молча.

* * *

Как только Ева услышала про потасовку в еврейском квартале, не задумываясь ни на секунду, она устремилась туда.

Сердце щемило, кололо какими-то маленькими иголочками. Это было беспокойство, страх. Страх потерять что-то, чего у нее никогда не было.

Уже на подходе она различила какие-то шумы, крики, а выйдя из-за угла здания, едва не впала в оцепенение. Творилось невообразимое. Было много солдат. Стояли автобусы с решетками на окнах. Туда загоняли людей: мужчин, женщин, детей. Всех без разбора. Тех, кто сопротивлялся, жестоко били. Прикладом по голове. И тоже без разбора.

У нее перехватило дыхание, в горле встал ком. Она силилась прогнать все эти неприятные чувства, но не могла. Не получалось. Ее охватило чудовищное волнение, непонятное, неосязаемое и совершенно незнакомое.

Скрываясь за стенами домов, слыша, как собственное сердце перебивает звуки всего остального вокруг, она бросилась дальше, к дому той женщины, что приютила ее детей. И совсем не понимала, найдет ли там кого-то.

– Стой! Не уйдешь!

Чьи-то голоса, детские шаги, следом тяжелые, взрослые. Выстрел. Одинокий, короткий, молниеносный.

Кто-то упал. Голоса и шаги смолкли. Минуты вдруг разлившейся тишины показались вечностью. Вечностью страха, вечностью какого-то сурового предчувствия.