Поход на Кремль - Алексей Слаповский

А Саня Селиванов и Маша Дугина не кричали, они отстали от массы, искали путь, чтобы оказаться на соседней улице, откуда дозванивались до них Денис и Майя. Тут Саня увидел старый трехэтажный дом с пожарной лестницей, обычно недосягаемой, но сейчас под нею стоял старый «москвич-пирожок», то есть с кузовом. Взяв Машу за руку, он повлек ее за собой к этому автомобилю.

– На крышу! – показывал он.

– Не полезу!

– Да невысоко, не бойся!

– А с той стороны как слезем? – сомневалась Маша.

– Наверняка тоже лестница есть. Или через чердак, а потом через подъезд.

Сроду не думала Маша, что она способна на такие поступки. Нет, она не неженка, девчонкой даже и подраться могла, но и не детдомовка какая-нибудь, чтобы по крышам скакать. Однако в глазах и движениях Сани были уверенность и ум. Он вообще вел себя как человек, который каждую секунду знал, что делал, и не сомневался в своих действиях. Денис тоже был таким. Он говорил о себе: «У меня все быстро. Сижу и думаю, как бы мне выпить, смотрю: а я уже пью!» Саня, скорее всего, в жизни все-таки сначала думал, а потом пил. Впрочем, неизвестно. Их, мужчин, с первого взгляда не поймешь. А со второго – совсем запутаешься. Лучше уж ждать, когда они сами за себя все скажут.

Эти мысли вихрились в голове Маши как-то посторонне, будто кто-то ей говорил, а она только слушала.

– Лезь первая, я тебя подстрахую, – сказал Саня.

Маша и сама боялась остаться сзади. Тем более она в джинсах, то есть каких-то моральных препятствий насчет подглядывания не имеется.

И они полезли.

Саня видел над собой Машу, отмечал взглядом фотографа некоторую комичность ракурса (хотел даже снять, но передумал). Но, как фотограф опять же, он знал: одни и те же объекты кажутся разными не только от того, под каким углом и при каком освещении снимать, а еще и насколько долго смотреть. Это иногда удается запечатлеть на фотографиях. Есть снимки, упрощенно говоря, трех родов. Первый – когда хоть сколько смотри, ничего не видишь, кроме того, что снято. Это – заурядный снимок. Второй – когда снимок на глазах становится все хуже и банальней. Это – брак. И третий – когда снимок начинает на глазах меняться и ты видишь сквозь него что-то еще и еще. К сожалению, и заказчики, и эксперты обычно отдают предпочтение фотографиям первого рода, буквальным. Эти снимки побеждают и на фотоконкурсах. Вот голый африканский мальчик около голого сухого деревца, среди пустыни, а на заднем плане – колонна военных машин, где сидят здоровые парни, обвешанные оружием, экипированные по последней военной моде, с сытыми рожами. Кадр идеальный, все на месте, а если горизонт слегка завален или некоторый размыв сбоку, то сейчас это модно – под любительщину. Или – яркий, цветной венецианский карнавал на фоне обесцвеченных зданий. Жизнь живет, история молчит и взирает, как мертвая. Ясно. Красиво. Что дальше? Или – памятник, всадник на коне, сфотографированный так, будто он парит над деревьями парка. Это какая-то литература, а не фотография, по таким снимкам изложение можно писать, содержание пересказывать. Настоящую фотографию словами не перескажешь. Вообще в искусстве, понял Саня своим рано зрелым умом, люди любят заурядное, но при этом яркое. И даже называют великим. Большинство великих произведений – из ряда заурядных. То есть они величайшие из заурядных.

Такими путаными мыслями Саня отвлекал себя от невольного созерцания. Второй, параллельный поток мыслей был о том, что открылось ему в Маше за эти минуты. Открылось то женское, плавное и непреодолимо манящее, чего, если быть честным, не было в Майе. Майю, он, конечно, любил, но как-то, пожалуй, по-товарищески. Нет, она очень симпатичная и при этом умная, Саня сдружился с нею сразу же, почуял своего человека, с которым можно даже жить – если в перспективе. А телесное их сближение произошло не то чтобы по какой-то сумасшедшей страсти, а вполне разумно: дружим, нравимся друг другу, ты девушка, я юноша, почему бы не поцеловаться? А потом: почему бы и не продолжить? Юноше ведь всегда кажется, что девушка, с которой он дружит, непременно ждет от него решительных шагов. И Сане теперь думалось, что Майя настойчиво и мягко подталкивала их отношения туда, куда хотела, а он послушно повелся…

Вот и крыша. Скат пологий, но в рост подниматься все-таки боязно, поэтому Маша поползла к слуховому окну на четвереньках, а Саня тыкался сзади, подстраховывая ее. У слухового окна пролез вперед, выбил ногой ветхую деревянную створку-жалюзи, забрался в темноту и высунулся обратно:

– Давай!

Маша протянула свою руку – чуть-чуть полноватую, совсем чуть-чуть, с более мягкими линиями там, где у Майи угловато проступают косточки. А в пальцах – нежная мягкость, без пухлости. Сама же рука показалась невесомой и одновременно полновесной – наверное, такое ощущение бывает у космонавта, когда он в космосе держит что-то и умом понимает, что оно имеет вес, но ощущениями этого не чувствует.

– Ничего не вижу, – прошептала Маша, и от этого шепота Сане стало еще хуже или еще лучше, он уже не понимал. Пошарив руками, он наткнулся на лежащую на балках широкую доску, сказал:

– Садись. Отдохнем – и глаза привыкнут.

Они сели рядом.

– Первый раз на чердаке, – сказала Маша.

– А я много облазил. Чердаков, крыш.

– Чтобы снимать?

– Да.

– Интересно бы посмотреть твои фотографии.

– При случае покажу.

Это было как договоренность о продолжении знакомства.

Саня посмотрел на Машу.

– Что? Испачкалась? – забеспокоилась Маша.

– Немного, – соврал Саша.

Протянул руку и стер пятно, которого не было.