В стране моего детства - Нина Нефедова

– Ты, Серафима, еще одну квашню поставь, – распорядился он глухим голосом, – завтра Покров… Сама знаешь, как просфоры нужны будут.

Сказав это, отец Сергий удалился к себе, наверх. А Сима, покорно вздохнув, принялась ставить еще одну квашню.

– Вот так и живу, Нина, из кухни да чулана не вылезаю…

На Симе, помимо просфор, лежала еще и вся домашняя работа: стирка, уборка, приготовление еды, в хозяйстве были лошадь, две коровы, куры. Да, нелегко жилось Симе в доме отца. Недаром у нее был такой изможденный вид.

За столом, во время чая, я имела возможность познакомиться с остальными членами семейства. Брат Симы, отец дьякон, был здоровым красивым парнем лет двадцати семи. Он то и дело пощипывал свою недавно отпущенную бородку. «Дьяконица» была под стать ему: полная, темноглазая, светлокосая, она держала на коленях младенца с перетянутыми ручками и ножками и кормила его грудью.

За столом между «отцами» зашел спор о том, в какой деревне выгоднее отслужить завтрашнюю обедню. В самом селе церковь была занята под клуб. Отец Сергий настаивал на одной деревне, а отец дьякон – на другой.

– Чего нам, батя, соваться туда? Кто туда придет? Одни старухи! Заранее можно сказать, что никакой выгоды не будет!

Отец Сергий крякнул, дьякон взглянул на меня и осекся. Отцы переглянулись между собой и замолчали. А мне было нестерпимо стыдно, точно я увидела их голыми.

В тот же год я попала в небольшую кладбищенскую церковь, где шло отпевание моего школьного учителя. Представьте себе такую картину: аналой покрыт самой обычной клеенкой, а ведь ему положено сверкать богатыми ризами, так было когда-то даже в нашей маленькой церквушке. Вправо от входа сооружено нечто вроде помоста. На нем грубо сколоченный стол, за которым сидел дядька с опухшим от пьянства лицом и лил из воска свечи. Тут же на помосте стояло ведро с воткнутым в него веником.

За вторым столом, чуть поодаль, сидела женщина-казначей и пила чай из жестяного чайника. Перед нею лежали счеты. И пока шло отпевание, она щелкала костяшками, словно аккомпанируя возгласам священника.

Никакой торжественности. Все предельно оголено. Не церковь, а артель «Бытуслуг». По наивности мне казалось, что если бы в прежние времена церковь не обставляла обряды пышностью и торжественностью, она не имела бы такой притягательной силы.

Помню, с каким нетерпением ожидали мы Рождества, и не только потому, что с Рождества начинались школьные каникулы и устраивались елки, а потому что и взрослых и нас, детей, охватывало особое чувство приподнятости в ожидании праздника. Целую неделю мы с мамой разучивали рождественский тропарь, которым должны были порадовать бабушку и дедушку. Утром, бывало, проснешься, а в передней уже звенит хор детских голосов: это толпа ребятишек набежала и, попросив разрешения, начала славить Христа.

Быстро вскакивали с постели, одевались, умывались и бежали вниз, чтобы пропеть разученный тропарь перед дедушкой и бабушкой. Наше пение доставляло им огромное удовольствие. Дед, прослезившись, вынимал кошелек и давал нам с Надей по новому серебряному гривеннику. Но славить Христа дома нам казалось скучно. Куда интереснее было пробежаться в ватаге ребятишек по поселку. И вот однажды мы не устояли от искушения: оделись, потихоньку выскользнули из дома и присоединились к ребятишкам, бегавшим из дома в дом. А когда счастливые, довольные вернулись домой, нас встретило настороженное молчание взрослых. Чувствуя, что провинились, пристыженные мы решили поправить дело и, когда вся семья собралась за утренним чаем, выстроились перед дедушкой и бабушкой и открыли, было, рот, чтобы пропеть рождественский тропарь, как обычно пели, но отец оборвал нас:

– Довольно, – резко сказал он, – с сегодняшнего дня вы больше не будете петь!

Мы заплакали. И как ни просил дед простить нас и разрешить нам по-прежнему «славить Христа» дома, отец был непреклонен. Мы навсегда лишились веселых дедушкиных гривенников. Так отец наказал нас за непослушание.