О нем и о бабочках - Дмитрий Липскеров

– Вот правильно.

«Зачем отпевание? – подумал я. – Сам спою».

Здоровенные молчаливые ребята ловко переправили гроб в заготовленную могилу, в несколько минут засыпали землей и установили в изголовье венок с надписью «Любимой тетушке от племянника». Приняв мзду в размере пяти тысяч, команда растворилась среди кладбищенских памятников.

Сидя на лавочке соседней могилы, я пропел для тетушки нежную песню Элвиса Пресли «Love Me Tender» и со слов «Итак, моя дорогая тетушка» продолжил рассказ.

Через десять дней Иратов вышел из ворот колонии по УДО. Его пришел проводить кум зоны и все увещевал, убеждал остаться на просторах Владимирской области, строить частные дома для «своих» тысячами, проявляя могучий талант, и пользоваться благами от созидания без счета, без всяких там приглядов и окриков из Москвы.

– Я тебе дом построил? – спросил Иратов.

– Отличный дом!

– Ну и отъебись от меня!

Лицо кума аж набрякло кровью от злости:

– Да я тебя, падла неблагодарная…

– Что ты меня? Опять пугаешь?

– Я тебя при попытке к бегству! Ты, вражина!!!

– Ты знаешь, кто мне УДО организовал? Или совсем хорек глупый? Я в зоне выживу, а тебе конец!.. Довольствуйся тем, что урвал, откусывай дальше, но без меня. Это понятно?

Кум зоны догонял, что УДО для валютчика организовал кто-то из КГБ, оттого понимал, что сделать ничего не может, и почти умирал от ненависти…

Если быть точным, досрочным освобождением Иратов был обязан не комитету и даже не капитану Воронцовой, а Галине, подружке Алевтины. Галя указала мужу-министру, где случилась несправедливость, и вот – свобода! И все за его, иратовские, камни, лучшие из тех, что удалось сокрыть от государства.

Алевтина его не встречала, и бывший зэк добирался до электрички на маленьком автобусе. Купил билет и, объятый переполнявшими вагон согражданами, через три с половиной часа прибыл в столицу.

Успел к ужину и с особой нежностью прижал к своей груди мать, целуя в заплаканное от счастья лицо. А отца просто крепко обнял. До срока постаревший, сгорбленный родитель вжимался в крепкую грудь сына и тоже плакал. И не только оттого, что его мальчика отпустили из лагеря и что он выжил, а еще и потому, что плюсовал к своему отпрыску счастье собственной состоятельности, пусть через сына, через его заимствование отцовского труда, Андрей Иратов впервые в жизни ощущал себя реализованным в собственном предназначении, а стало быть, и в мужском состоялся. Золотая медаль в Токио!

Надо отдать должное – Иратов со времени приемных экзаменов в МАРХИ больше никогда не пользовался отцовскими трудами. Его постепенно затягивала сокрытая гармония, и башню «Саморез» он уже сам спроектировал. Видно, там, наверху, талант был передан от отца к сыну, но куда масштабнее оказалось дарование младшего Иратова.

Ближе к ночи он набрал номер телефона Алевтины Воронцовой. Потерянное сердце молодого человека почти замерло от предвкушения сиплого голоса 55-летней матери его будущего ребенка, но трубку подняла не она – ответил голос незнакомого мужчины:

– Кто ее спрашивает?

– Муж…

– Какой муж? Она не замужем!

– Гражданский.

– А-а, гражданин Иратов?

– Я уже товарищ! У меня паспорт в кармане. Вы кто?

– Приезжайте! – разрешил голос. – Приезжайте сюда немедленно, товарищ!..

В квартире Алевтины Воронцовой оказалось много народу, все курили, в том числе и фотограф, снимающий каждый предмет обстановки. Лужа еще не запекшейся крови отражала резкий свет люстры.

– Капитан госбезопасности Фотий Прыткий! – представился человек со знакомой физиономией. – Это я с вами разговаривал.

– А что случилось? Мы знакомы?

– Дело в том, – начал Прыткий, – что два часа назад Алевтину Воронцову смертельно ранили…

– Блядь! – не поверил Иратов. – Как – ранили? Убили, если смертельно! Так понимать?

– Ранили, если быть точным. Умирая, она смогла доползти до телефона и сообщить имя убийцы.

– Я только что из Владимирлага. Последние часы был у родителей. Подтвердят…

– Вас никто не подозревает, товарищ.

– Блядь!!!

– Алевтину Воронцову смертельно ранил некий Жанис Петерсон, кстати ваш коллега.

– Какой коллега?! Из МАРХИ, архитектор? Блатной?

– Валютчик, как и вы, этот Петерсон… Три раза ударил пожилую женщину по голове молотком.

– Да, припоминаю что-то… Когда-то Алевтина упоминала это имя… И что сейчас?

– Сейчас врачи борются за спасение жизни ребенка. – Фотий Прыткий отошел на секунду, что-то прошептал в ухо коллеге, а потом вернулся к ошарашенному происходящим Иратову. – А помните ваш первый приход в валютный магазин несколько лет назад?

Арсений посмотрел на офицера вопросительно.

– Вспоминайте!

– Я вас узнал! Вы комитетчик из того магазина! На Васильевской?

– Точно так…

– А теперь вы…

– А теперь, Арсений Андреевич, – сказал Прыткий, – я следователь по особо важным государственным делам.

– Поздравляю.

– А карьера моя началась именно с вас. Кто бы мог подумать! Думал, что навсегда в смотрителях – деревенский парень из-под Вязьмы, простых кровей, но, когда срисовал вас и мое руководство уяснило, что вы не мелкий деляга, а рыба, быстро набирающая вес, рыба-кит почти, – тогда меня повысили и перевели в Шереметьево, в дьюти-фри, там я уже в мониторы смотрел, слежку приставил, выявил все ваши схроны и заначки… Помните Алексея?

Иратов затряс лохматой головой – столько информации за короткое время:

– Я многих Алексеев знаю.

– Ну Алексей, Лехой кликали свои. Припоминаете? Бармен из кафе «Лира».

– Что-то такое…

– Купил все же, идиот, дачу Зыкиной! Простой бармен – и дача любимицы Леонида Ильича!.. Когда его брали, выволакивая из озера, он обгадился. Извините за подробность. В СИЗО Леха обломался сразу, от страха у него что-то с головой случилось. Он все повторял, что у него яйца изо льда… Срок ему определили пожизненный, но не в суде, а в психиатрической лечебнице. В Кащенко теперь его яйца отогревают…

– И зачем вы мне об этом? Пытаетесь пугать? Это странно, учитывая, откуда я прибыл. Да и на ледяные яйца я кладу с теплым прибором. У меня обыкновенные, а у вас?

– Что вы, – успокоил Прыткий. – Я только для информации! – Фотий раскурил сигарету, жадно затянулся и продолжил: – А Машеньку помните? Ну, продавщицу из нашей валютки? Красотку, которую вы той же ночью, прикинувшись иностранцем, отодрали, так сказать, во все дыры?

– Машенька, – проговорил Иратов, уносясь в прошлое. Это прошлое взошло в его воображении и заставило улыбнуться.