Развод - Майк Гейл

Среда, 5 апреля 1995 года

6.55

Я ночевал у Элисон, выхожу из душа, направляюсь через лестничную площадку в спальню и вдруг лицом к лицу сталкиваюсь с Элисон. Она в пеньюаре с несколькими полотенцами и косметичкой в руках направляется туда, откуда я только что вышел.

— С добрым утром, малышка, — приветствую ее я.

— Что за тема под номером четыре, которую не следует затрагивать в разговоре?

Еще один легкий вопрос.

— Твоя младшая сестра недавно увлеклась пирсингом. Это определенно табу.

— Великолепно, — говорит Элисон, входя в ванную и закрывая за собой дверь.

Четверг, 6 апреля 1995 года

20.08

Я стою в прихожей с Джейн и Мэри; мы ждем Элисон, чтобы всей компанией пойти в «Кувшин эля». Наконец на верхней ступеньке лестницы появляется Элисон, но еще до того, как она открывает рот, я говорю:

— Никаких тестов.

— Но…

— Никаких «но».

Она с хитрой улыбкой смотрит на меня:

— Ну, только один. Я всего лишь хочу удостовериться. Этот вопрос без подвоха. Просто мне хочется, чтобы ты был полностью подготовлен.

— Ладно, давай.

— Слушай, какая тема под номером пять, которую ни под каким видом не следует затрагивать в разговоре с моим отцом?

— Французские сыры? — спрашиваю я, намереваясь завести ее.

— Нет, — отвечает она, пораженная моим ответом.

— Садоводство? — спрашиваю я с прежним намерением.

Она отрицательно крутит головой.

— Последняя попытка.

Я задумываюсь на минуту.

— То, что ты куришь?

— Теперь мне понятно, что ты относишься к этому легкомысленно, — говорит она, — потому что нам обоим хорошо известно, что мы никогда всерьез не обсуждали это. Если мой отец хотя бы заподозрит, что я курю, то он по меньшей мере сойдет с ума.

— Да я знаю, знаю, — отвечаю я, смеясь. — Но ведь и ты знаешь, что это погубит тебя, ведь знаешь?

— Ты просто решил выиграть время, чтобы подумать, Оуэн, — говорит с улыбкой Элисон.

— Ну уж нет, — протестую я. — Ответ на твой вопрос: роль Америки во Второй мировой войне, точнее, в освобождении Европы. Это, по всей вероятности, его заводит и до сих пор не оставляет равнодушным. Но, говоря по правде, Эл, ни разу в своей жизни я ни в одном из разговоров не обсуждал ни одну из этих тем. Но тем не менее остынь и не переживай, все будет в порядке.

Суббота, 8 апреля 1995 года

12.23

Я и Джим только что подошли к калитке палисадника, в котором стоит наш дом, и мама, выйдя на крыльцо, уже приветливо машет нам рукой. Она, скорее всего, стоит на карауле уже довольно долго, желая быть первой, кто официально встретит нового бойфренда ее дочери.

— Привет, ма, — кричу я и машу ей рукой, второй рукой я крепко держу за руку Джима. — Обещай мне, что все будет хорошо, — шепчу я ему, когда мы идем по тропинке.

— Все будет хорошо, — обещает Джим. — Абсолютно все.

Отец появляется рядом с мамой неожиданно. Я внимательно изучаю выражение его лица, пытаясь определить первое впечатление, которое произвел на него Джим. Выражение лица у него такое, как при чтении газет. А поскольку Джим это не страница «Дейли телеграф», я так ничего и не понимаю. Я роюсь в сумке, вынимаю упаковку особо сильных мятных таблеток и сую в рот еще одну, чтобы убить остатки запаха десяти сигарет, которые я выкурила в поезде за время поездки.

— Привет, моя красавица, — говорит папа, заключая меня в крепкие объятия. — Ну как ты?

— Все нормально, папа, — отвечаю я, сжимая при этом руку Джима с такой силой, что боюсь, как бы она не сломалась.

— А это, как я понимаю, и есть тот самый молодой человек, о котором мы столько слышали? — Отец протянул Джиму руку.

Сердце мое на секунду остановилось.

Я почему-то вдруг подумала, что Джим хлопнет моего отца по ладони растопыренной пятерней, подобно тому как это делают американские баскетболисты, приветствуя друг друга. Не могу понять, почему мне пришла в голову эта мысль, ведь такого я не замечала за Джимом никогда.

Джим широко улыбается, как будто приветствует соперника в телеигре, и пожимает руку отца так, как это делают нормальные люди, а я издаю вздох облегчения.

— Я очень рад встрече с вами, — говорит Джим. — Как вы себя сегодня чувствуете, мистер Смит?

— Спасибо, я в порядке, — отвечает отец.

Все еще продолжая приветствовать друг друга, мы заходим в прихожую. Мама все время смеется и порывается взять наши пальто и сумки. Папа тоже смеется, хотя и не так много, как мама; он стоит и смотрит на нее. Когда я открываю дверь, чтобы пройти в гостиную, то мысленно представляю себе, что именно будет происходить в последующие несколько часов: мама будет посвящать меня в то, что случилось с ней и со всеми соседями со времени нашей последней встречи; папа будет стараться вызвать Джима на разговор о машинах; мы сядем за стол, на котором еды будет намного больше, чем могли бы съесть четыре человека; мы с Джимом будем пытаться съесть как можно больше всего и как можно быстрее; около шести часов я сделаю вид, что чрезмерно устала; папа вызовет нам такси, мы доедем до вокзала, сядем в поезд, идущий домой, и я буду навсегда благодарна Джиму за то, что он показал себя лучшим бойфрендом на свете.

Войдя в гостиную, я в ту же секунду осознаю, что меня перехитрили.

— Сюрприз! — произносит нараспев моя старшая сестрица Эмма.

— Привет, — вторит ей ее супруг Эдуардо.

— Тетя Элли! — пищит их трехлетняя дочка Молли.

— Как поживаешь, сестренка? — мимоходом приветствует меня вопросом моя семнадцатилетняя сестра Кэролайн.

— Здравствуй, моя дорогая, — говорит Нана Смит.

— Здравствуй, моя дорогая, — эхом откликается Нана Грехем.

У меня отнялся язык. За обеденным столом собрались три поколения нашей семьи, движимые единственным желанием — увидеть Джима. Я так и остаюсь безмолвной, созерцая лица сидящей вокруг стола родни, мои глаза полны безнадежного ужаса. Может, Джим и был в конечном счете прав, когда упирался и не хотел ехать. Знай я, что нас ждет, я бы тоже наверняка упиралась.

Я снова смотрю на Джима. По нему незаметно, чтобы он собирался как-то отыграться на мне за столь неожиданный прием, даже когда мама во всеуслышание оповещает гостей:

— Смотрите все, это Джим, новый партнер Элисон — в современном мире так принято, верно?

Я унижена. Моя мама, которая за всю свою жизнь ни разу не произнесла слова «партнер», вдруг заговорила в терминах политкорректности. Я решила, что теперь можно ждать только худшего.