Чистая речка - Наталия Терентьева

– Ладно. Просто верь тогда.

– Но как верить в то, чего я не понимаю?

– Так в том-то и дело! Не понимать нужно, а верить! Это же не математика и не биология! Я математик по образованию, кстати, даже работал в вашей школе два года, когда ты еще не родилась, наверное. И писал диссертацию…

Я с удивлением посмотрела на священника. Человек, который уж точно лучше меня знает все про векторы, верит в Бога?

– Из школы ушел, а диссертацию дописал и даже защитил. И уверовал в Бога, – продолжал отец Андрей, как будто отвечая на мой вопрос. – Потому что слишком совершенны его законы, чтобы быть просто случайностью и хаосом.

– А как он выглядит тогда? – задала я вопрос, который меня всегда мучает. – Так, как на иконах?

– И так, как на иконах, и никак – мы не знаем как, – непонятно ответил отец Андрей. – Я дам тебе почитать книжку… Будешь читать?

– Буду, – ответила я. Если кто-то об этом пишет, значит, не у одной меня вопросы. – А книга о том, как выглядит Бог?

– Нет. Это рассказы о жизни. О простой, каждодневной жизни, в которой для одних есть Бог, для других нет. И все не слишком просто и однозначно. Иначе бы и не стоило писать. А пишет один… – он чуть помедлил, – один мой хороший товарищ, скажем так. Тоже духовный человек.

Я взяла в руки книгу. «Андрей Мережский. Белый день». Я не догадалась перевернуть книгу, там была фотография автора, сделала это гораздо позже, поэтому не узнала сразу, что автор ее стоял передо мной.

– Если Бог – везде, то как может быть, что для одних он есть, а для других нет?

– Для Бога мы все есть и все равны. А некоторые Бога не видят. Вот ты, например, ведь думаешь, что не веришь?

– Не очень верю, – честно сказала я. – Не знаю, во что верить.

– В любовь его.

– Не понимаю.

– Мы понимаем головой, а любим сердцем. Ты тоже должна его полюбить, как он любит тебя.

– А что любить? Кого?

Отец Андрей развел руками:

– За минуту я тебе этого не объясню. Жаль, если ты не сможешь приходить на проповеди. Мы собираемся сделать интернет-трансляцию для отдаленных мест, может быть, и вы тоже сможете смотреть. У вас же есть Интернет?

– Есть, – с некоторым сомнением сказала я.

Я представила себе наших… некоторых в особенности… как они сидят или стоят и слушают проповедь отца Андрея в воскресенье рано утром…

– Что? – уловил он мое замешательство. – Народ ваш диковат?

– Диковат, – засмеялась я. – Туземцы. И еще очень суеверные. И я тоже. Я никогда просто так не пойду по дорожке, если там до меня прошел черный кот.

– А что же ты сделаешь? – удивился отец Андрей.

– Сплюну через левое плечо, перекрещусь и пройду это место спиной.

– Вот это молодец! – засмеялся он. – Настоящий русский православный человек всю жизнь борется со своим суеверием, это закон, никуда не денешься! Знает, что суеверие – грех, и ничего не может поделать.

– Да нет, почему… Если пройти лицом и ничего не предпринять, что-то обязательно случается, я уже пробовала. И не только черный кот. Еще много всего. Нельзя одежду наизнанку надевать. И другие приметы всякие есть.

– Например?

– Число тринадцать.

– Ты серьезно говоришь?

– Конечно, – пожала я плечами. – Для меня число тринадцать – самое страшное. Мама умерла тринадцатого, меня в детский дом привезли тринадцатого, ровно через месяц после этого. Еще Вера, моя старшая подружка, уехала из детского дома тринадцатого…

Священник погладил меня по плечу.

– А седьмое для тебя – счастливое число?

– Вообще да. У мамы был день рождения седьмого. Седьмого февраля в детский дом привезли Любу, мою младшую подружку, она мне как сестра теперь…

– И сегодня седьмое… – улыбнулся священник. – И все хорошо закончилось для тебя. Ты дело хорошее сделала, съездила на кладбище. Надо еще свечку поставить на поминальный столик в церкви. Никогда не ставила?

Я помотала головой.

– И твоей душе, и матушки твоей легче станет.

– Я не знала этого.

– Знаешь, давай так. Я позвоню в детский дом, скажу, что ты у нас заночевала, чтобы там тебя не искали, а завтра с утра ты поставишь свечку, помолишься, как умеешь, постоишь на службе, завтра ранняя служба, без пятнадцати восемь начинается, да и пойдешь в школу. Тебе же здесь пешком дойти недалеко, так?

Я кивнула. Как странно все получается у меня сегодня…

Отец Андрей нажал на кнопку на стене, раздался приятный голос:

– Да, Андрюша?

– Матушка, выйди, у нас гости. – Он обернулся ко мне. – Сейчас придет матушка. Постелит тебе в гостевой комнате. У нас, видишь, какая связь. Дом большой, чтобы не перекрикиваться да не бегать лишнее по дому. А насчет того, что все по Божьей воле, ты подумай. Ведь какой долгий путь у тебя был до нашего дома сегодня, правда?

В дверь в этот момент вошла высокая и очень милая женщина. Чем-то похожая на маму. Мне, если честно, все приятные женщины сначала кажутся похожими на маму. Потом я уже вижу – нет, совершенно не похожа.

Она вопросительно взглянула на отца Андрея, а я сказала ему (я же забыла это сделать вовремя!): «Спасибо!», и запоздало поздоровалась с его женой, которую он непривычно называл «матушка».

– Здравствуй! – ответила мне «матушка», мельком, но внимательно взглянув на меня.

– Танюша, постели, пожалуйста, Русе. Такая вот гостья у нас сегодня, видишь.

– Я из детского дома, я не бродяжничаю, – на всякий случай сказала я жене священника, пока она не успела рассмотреть меня как следует и испугаться моих грязных брюк, обветренных рук и серых носков, безобразно закрашенных подмокшими ботинками. – Я просто в Москву ездила и не успела до темноты вернуться.

– Хорошо, – кивнула она с той же легкой улыбкой.

А вот это – маска? Или она правда такая приятная, милая, совершенно не боится грязной чужой девочки, у которой могут быть вши (я знаю, что у меня нет вшей и не было даже тогда, когда пол детского дома из-за этого постригли), которая может взять и украсть что-то ценное? Ведь все, почти все сегодня чурались меня в транспорте, врач в больнице сначала думал, что я шалава, которая пришла вечером к дежурному врачу договориться потихоньку сделать аборт, – я же поняла все его намеки…

Я подумала, что лучше мне уехать. Вот будет эта Татьяна лежать и бояться – не пошла ли я по дому воровать. А как мне доказать, что я не ворую? Ведь человек или может своровать, или нет. Я – нет. Не знаю, что бы я сказала, если бы три дня подряд не ела и еще со мной, скажем, была бы Люба. Может быть, я бы хлеб и украла.

У нас есть девочка Лариса, вполне нормальная, которая попала в детский дом после того, как бродяжничала, – у нее страшно пили родители – мать и отчим, и она убежала, жила где придется, месяца три. Так она рассказывала, что научилась есть в магазине. Придет, поест хлеба, иногда даже удавалось съесть колбасы или сыру – она просила нарезать ей сто граммов. Пока она совсем не обносилась и от нее не стало страшно пахнуть – она спала в подвале жилого дома, у батареи, там жила еще семья дворника-таджика, они ее не гнали. А потом как-то раз Ларису в магазине поймали, когда она взяла булочку и ела ее у прилавка, как будто выбирая еще какие-то продукты. Но полицейские Ларису в суд и в колонию не отправили, хотя директор магазина очень сердился и настаивал, чтобы маленькую воровку «посадили» за эту несчастную булку, а ее пожалели и привезли к нам.