Двуликий любовник - Хуан Марсе

— Да, вы действительно его лучший друг, — замети­ла Норма.

— Я был им.

— Иначе вы не знали бы о нем столько всего. — Нор­ма помолчала, внимательно разглядывая собеседника. Она хотела что-то добавить, но он встал с кресла и не­много прошелся по гостиной: легкая хромота, левая ру­ка в кармане, в правой рюмка хереса, голова горделиво откинута, — он догадывался, что им любуются.

— А что это за тореро в маске? — спросила наконец Норма.

— Когда Маресу было четырнадцать лет, он уже дек­ламировал стихи и умел играть на аккордеоне, — про­должал он. — Всему этому он выучился у одного арти­ста варьете, бывшего исполнителя хоты[21], с которым пару лет жила его мать. У него был громкий сценичес­кий псевдоним — Маньо Золотые Ноги. Мальчишкой Марес работал в гараже сеньора Пратса, затем — по­мощником электрика, но быстро все это бросил, меч­тая посвятить свою жизнь чему-нибудь серьезному. Маньо, у которого всюду были связи, помог ему орга­низовать выступления в кинотеатрах «Селекто» и «Мо­дерно», где по окончании фильма артисты устраивали спектакли. На афишах он значился как Тореро в Мас­ке — он и вправду прятал свое лицо под маской, но мы-то его сразу раскусили, — сказал Фанека. — Он иг­рал на аккордеоне в костюме, расшитом блестками, читал испанские стихи и пел пасодобли. Парень всем пришелся по душе, но карьера его так и не состоялась: у матери и ее сожителя появилась дурацкая идея вклю­чить в его репертуар каталонские стихи и сарданы, и это обернулось провалом. Однажды в кинотеатре «Се­лекто* на улице Майор-де-Грасия маленького тореро освистали, и это нанесло такой удар его самолюбию, что он больше не захотел появляться на сцене в костю­ме с блестками.

— Какая необыкновенная история! — воскликнула Норма.

— Неудивительно, что Марес вам никогда этого не рассказывал. Он не любил вспоминать о своих пора­жениях. Да, еще кое-что, чего вы наверняка не знаете: на свет он появился, сложенный пополам.

Норма расхохоталась:

— Что вы такое говорите?

— Пусть я сдохну на месте, если это неправда.

— Когда дешевое вино ударяло его матери в голо­ву, — оживляясь, продолжал Фанека, — она частенько рассказывала, что Марес родился совсем не так, как другие дети, а как положено настоящему акробату: вы­лез, сложенный пополам, головой и задницей одно­временно, как эти девушки, помощницы фокусников, которые спокойно влезают в коробку из-под туфель, засунув голову между ног.

— Это просто невероятно! — изумилась Норма. — Никогда не слышала ничего подобного.

— Правду вам говорю, сеньора, все было именно так.

С его лица не сходило высокомерное и немного снисходительное выражение, которое волновало Норму. Казалось, время от времени он специально хо­тел, чтобы она не до конца верила его словам, всему его виду, словно существовала другая правда, гораздо более глубокая и увлекательная, которая пришлась бы ей по вкусу куда больше.

Снова наступило молчание, и они, не говоря ни слова, смотрели друг на друга. На мгновение Норма сняла очки, протерла их платочком и сказала:

— Может быть, поговорим теперь немного о вас?

— В моей жизни нет ничего занятного.

— Вы можете ошибаться. Сколько вам лет, Фанека?

— А сколько бы вы дали?

— Вы моложе Жоана. Может быть, лет сорок...

— Около того.

— Знак зодиака?

— Близнецы.

— О, двойная натура!

— Точно. У меня все двойное, кроме глаз.

— Как же в вашем возрасте, прожив всю жизнь в Барселоне, вы умудрились не заговорить по-каталонски?

— Я много лет работал в Германии...

— Даже если так, — настаивала Норма, — вы навер­няка помните хоть что-нибудь. Ну, говорите, не стес­няйтесь. Вы действительно ничего не можете ска­зать?

— Нет, сеньора, честное слово.

— Прямо-таки ничего-ничего-ничего? Не верю.

Похоже, игра забавляла ее. Смеясь, она продолжала:

— Не говорите только, что вы не можете произнес­ти даже словечка. Смелее!

— Ну ладно, раз уж вы так настаиваете... Я еще маль­чишкой выучил одну штуку... Я много раз слышал это от соседа, ужасного пошляка.

— Что же это такое?

— Я, сеньора, очень плохо произношу по-каталонски. И мне как-то неловко.

— Разумеется, у вас акцент, но это мелочи, и нечего тут стыдиться.

— Дело, сеньора, не только в акценте...

— Ну, так давайте же, не бойтесь!

— Ладно, сейчас.

Он пару раз кашлянул, уселся в кресле поудобнее, выпрямился, пристально посмотрел Норме в глаза, стараясь пронзить своим взглядом толстые стекла ее очков, и чужим, хрипловатым голосом робко произ­нес на каталонском:

— Крошка, сделай-ка мне по-французски.

Норма сидела не шелохнувшись. Она даже не морг­нула.

— И это все? — спросила она наконец. Улыбка со­шла с ее губ. — Я имею в виду ваш словарный запас. Хо­тите еще хереса?

Она встала наполнить рюмки. Чтобы не заслонять свет и не пролить случайно херес, она обошла стол во­круг и теперь стояла к гостю спиной, чуть наклонив­шись вперед. Белые обтягивающие брюки подчеркива­ли упругость ее ягодиц. Подставной чарнего оценил своим зеленым глазом всю ситуацию и сказал себе: «Сейчас или никогда». Он принял это решение в по­следнюю секунду, хотя на самом деле оно было напи­сано на его лице с того момента, как он переступил по­рог Виллы Валенти. Он не спеша встал, подошел к Нор­ме и, не долго думая, положил правую руку ей на задницу. Момент был настолько напряженный, что он почти ничего не чувствовал, но даже в таком состоя­нии он сумел оценить удивительную упругость ее яго­диц, их свежесть и молодость. К его удивлению, задни­ца Нормы показалась ему приветливой и незнакомой, словно он касался ее впервые и она никогда не была в его власти. Рука неподвижно покоилась на теплой по­верхности, и он терпеливо ждал развития событий. «Худшее, что меня ожидает, — думал он, — это не поще­чина и не шквал оскорблений, а одиночество, которое наступит, когда служанка холодно и вежливо попро­сит меня покинуть дом...» Однако ничего такого не произошло. Норма спокойно повернула голову и по­смотрела на него непроницаемым взглядом своих подслеповатых глаз, спрятанных в стеклянных омутах выпуклых линз, и вернулась к своим рюмкам. Он не по­чувствовал ни дрожи испуга, ни трепета удивления, ни напряжения враждебности. Она покорно сносила тя­жесть его руки, словно происходящее относилось не к ней. Все развивалось стремительно, но ему показалось, что прошла вечность: он чувствовал рядом спину Нормы и, почти не касаясь ее своим телом, вдыхал горячее тепло ее волос и затылка, а его рука осторожно ласка­ла ее ягодицы. Наполнив рюмки, она не спеша оберну­лась: