Шестьдесят рассказов - Дональд Бартельми

* * *

Мой отец смотрит на себя в зеркало. На нем широкополая шляпа (соломенная), к которой прикреплено несколько синих и желтых пластиковых нарциссов.

— Ну и как я? — спрашивает он.

* * *

Ларе Бэнг снял с меня мешок, залез в него, не спрашивая разрешения, и извлек одну из обернутых соломой бутылок кларета.

— А вот это — то, что надо, — воскликнул он, прочтя написанное на этикетке. — Подарок хозяину, вне всякого сомнения.

Затем, не сводя с меня пристального взгляда, он достал шило и вытащил им пробку. За столом сидели еще два человека, оба в сине-зеленых ливреях, кроме них в буфетной находилась очаровательная темноволосая девушка, очень юная, которая ничего не говорила и ни на кого не смотрела. Ларе Бэнг разжился стаканами, ногой подтолкнул мне стул и разлил вино.

— Ваше здоровье! — провозгласил он (с ироничной, как мне показалось, ноткой в голосе), и мы выпили.

— Вот этот молодой человек, — кивнул Лapе Бэнг в мою сторону, — пришел сюда в поисках совета по очень запутанному делу. Убийство — так, кажется, вы сказали?

— Я не говорил ничего подобного. Я разыскиваю информацию, касающуюся несчастного случая.

Вскоре бутылка кларета была опустошена. Даже не взглянув в мою сторону, Ларе Бэнг открыл вторую бутылку и поставил ее в центр стола. Очаровательная темноволосая девушка игнорировала меня ровно так же, как и всех прочих, сам же я чувствовал, что пока веду себя вполне прилично. Я не протестовал, когда в ход пошло вино (в конце концов, они, скорее всего, привыкли взимать нечто вроде подати со всего, проникающего через черный ход). Более того, я не позволил использовать слово «убийство», подчеркнув, что нужно говорить «несчастный случай». В общем, я уютно сидел за столом, распивая вино, к воздействию которого моя голова приспособлена ничуть не лучше, чем была приспособлена голова моего отца.

— Ну что ж, — сказал Ларе Бэнг по прошествии некоторого времени. — Я поведаю обстоятельства этого несчастного случая, а там судите сами, можно винить меня и моего хозяина лампеграфа Алкфельдта или нет.

Его слова заставили меня вздрогнуть. Граф! Хватит ли мне смелости, чтобы лезть со своими расспросами к персоне столь высокого ранга? Вся моя через силу поддерживаемая решительность мгновенно испарилась, сменилась полной растерянностью. Граф! Смилуйся, Матерь Божья!

* * *

А вот мой отец, заглядывающий в открытую дверь пустого дома. С ним собака (маленькая собака, совсем не та, что раньше). Он смотрит в пустую комнату. Он говорит:

— Дома есть кто-нибудь?

* * *

А вот мой отец сидит на кровати и плачет.

* * *

— Была пятница, — начал Лapе Бэнг с видом бывалого трактирного рассказчика, готовящегося поведать своим собутыльникам занимательную историю. — Время близилось к полудню, и хозяин велел мне ехать на Новую Королевскую площадь, где у него имелось некое дело. Времени было в достатке, а потому я пустил лошадей легкой рысью, почти шагом. И представьте же себе мое удивление, когда, проезжая квартал мануфактурщиков, мы подверглись нападению некоего престарелого человека, совершенно пьяного, который бросился на переднюю пару моих лошадей и начал хлестать их по ногам тростью, самым злобным, жестоким образом, какой вы можете себе представить. Несчастные бессловесные твари конечно же встали на дыбы, в страхе и ужасе, потому, — Ларе Бэнг ханжески поджал губы, — что они привыкли к самому наилучшему обращению и в жизни своей не получили ни одного удара ни от меня, ни от второго кучера, Рика, ибо граф весьма суров в этом отношении и строго следит, чтобы с принадлежащими ему животными хорошо обращались. Как я уже говорил, лошади взвились на дыбы и рванули вперед, так что я едва сумел их удержать; я закричал на этого человека, и он вроде бы попятился. Граф высунул голову из окошка, чтобы узнать, в чем причина беспокойства, и я сказал ему, что какой-то пьяный человек напал на наших лошадей. Тем временем ваш отец, не удовлетворившись бедой, им причиненной, снова подбежал к несчастным животным и начал бешено хлестать их своей палкой по ногам. После этого повторного нападения обезумевшие от ужаса лошади вырвали поводья у меня из рук и бросились прямо на вашего отца, который упал им под копыта. Тяжелые колеса экипажа переехали через него (я почувствовал два ощутимых толчка), выступ, имеющийся под багажным ящиком, зацепил обмякшее тело, и его протащило по булыжникам футов сорок. Всех моих сил хватило только на то, чтобы усидеть на козлах, ибо, закусив удила, лошади не желали остановиться, и не в силах человеческих было их удержать. Мы стремглав неслись по улице…

* * *

У моего отца урок хороших манер.

— Должны ли мужчины вставать, если друзья здороваются с ними в то время, когда они сидят в отдельной кабинке ресторана или пивной?

— Мужчины не должны вставать, если они сидят в отдельной кабинке, — отвечает отец, — однако они могут полупривстать и извиниться за то, что не встают полностью.

* * *

— …затем лошади свернули в переулок, ведущий к Новой Королевской площади, и только тогда, когда мы достигли уже этого места, они остановились и позволили мне себя успокоить. Я хотел было вернуться и посмотреть, что сталось с этим сумасшедшим, который напал на нас, вашим отцом, однако хозяин мой, в высшей степени разъяренный и потрясенный, запретил мне так поступить. Никогда прежде не видел я его в подобном гневе; если бы ваш отец остался жив и мой хозяин добрался до него, вашему отцу было бы не сдобровать, тут уж нет никаких сомнений. Таким образом, теперь вы знаете все факты. Я уверен, что вы полностью удовлетворены, выпьете с нами еще одну бутылку этого вполне пристойного кларета, который вы нам принесли, и отправитесь восвояси..

Прежде, чем я успел подобрать слова для ответа, заговорила темноволосая девушка.

— Этот Бэнг, — сказала она, — трепло вонючее.

* * *

И т. д.