Демиургия. Рассказы - Виталий Орехов

– Масова Пелагея Матвеева присутствует? – при этом он осмотрел всех в приемной управы, косясь куда-то влево, и повторил свой вопрос, – Масова Пелагея Матвеева присутствует?

– Да, – сказала крестьянка.

– Пройдите, Алексей Петрович ждут Вас.

– Да, да, уже иду, – ответствовала крестьянка и побрела в кабинет, на двери которого было означено «Рачковский Алексей Петрович. Председатель земского собрания Ильинского уезда. Дворянин.».

II.

В кабинете председателя было относительно убрано, напротив дверей, одна в приемную, другая, в «канцелярию», были расположены окна, занавешенные бардовыми шторами и гардинами того же цвета. В углу стояла печь, украшенная сине-розовыми изразцами, и покрытая кафелем. Стены были выкрашены в светло-зеленый цвет, на одной из них, прямо над письменным столом висел портрет Государя Императора в военной форме. По центру комнаты, ближе к окну стоял письменный стол, и стул, обтянутый кожей, ближе к двери стоял деревянный стул посетителя. В углу стояло бюро с откинутой крышкой. Председатель смотрел в окно, скрестив руки за спиною, видно было, что стоял он театрально, чтобы произвести впечатление на посетителя. Он всегда так делал. Он медленно повернулся и сурово сказал:

– По какому делу?

На глаз ему было лет сорок пять, он был невысокого роста, но и нельзя сказать, чтобы он был низок. На лице его глаза были посажены глубоко, нос был средних размеров, его щеки окаймляли начинающие рано седеть, но еще пока темные баки, уходящие прямо в густую, но тоже с редкой проседью шевелюру.

– Я с прошением, мне сказали, что Вы рассмотрите, Ваше благородие, – сказала крестьянка, переминаясь с ноги на ногу.

– Ваше высокоблагородие! – сказал он, а потом как-то тихо, так чтобы она не услышала, – неграмотная баба.

– О, простите, пожалуйста, это по незнанию, не грамотности, люди темные.

– Фамилия? – фыркнул он, садясь за письменный стол.

– Масова Пелагея Мавтвеева, одна тысяча восемьсот семьдесят седьмаго года рождения, вдова крестьянина и раб…

– Ты что мне говоришь, я тебя только фамилию спросил, зачем ты мне заслуги свои перечисляешь?! – затем, остыв, сказал: «Садитесь», – и указал на стул.

Она, присаживаясь, хотела что-то ответить, но он перебил ее:

– О, нашел, – сказал он. Бегло пробежав листок глазами, и несколько раз с силой вдохнув воздух, спросил:

– Так Вы хотите, чтобы Ваш сын, Масов Павел Васильевич, вернулся из действующей армии домой?

– Да, да, сыночек чтоб домой приехал, – ответила она, окая.

– Какое право Вы имеете требовать подобное, и на каком основании? – говорил он, морщась; у него начинала болеть голова, и это отражалось на его лице очень явственно.

– Да, я не требую, куда уж нам, – она вздохнула. – Я прошу, вот у меня и в документе написано, что прошу, а не требую.

– Это нисколько не важно, какие основания прошения, на которых я бы мог рассмотреть дело? – быстро спросил он.

– А, там, в законе, написано, что если один кормилец в семье, то нельзя его забирать, оставляя мать одну, – говорила она, напрягаясь, пытаясь вспомнить трактовку и объяснения.

«Где ты этого нахваталась, старая? – думал он про себя, все более раздражаясь, – Тебе б чулки шить, а не законы учить.»

– Да, положим, но когда мы забирали у Вас солдата, у Вас оставался еще один сын. Мы: правительство, земство, волость, думаем о своем человеке, и не оставляем его без защиты.

– Так ведь ваше же правинтельство его в острог и посадило, сына моего. – Опять вздохнув выговорила крестьянка. – А за что? За то, что он книжки какие-то читал. – Ответила она на свой собственный вопрос.

– Это не Ваше и не текущее дело. Масов Андрей Васильевич занимался революционной пропагандой и состоял в подпольной организации эсэров, за что и был сослан в Сибирь на поселение на пять лет. С ним еще мягко обошлись.

– То дело былое, не будем ворошить, – сквозь выступавшие слезы проговорила она.

– Именно, а закон предписывает возвращение солдата к крестьянской избе лишь в случае смерти кормильца, – ему надоел этот разговор, и, он хотел его скорее закончить. – У меня еще целая приемная народа, есть еще что?

– Но ведь там убивают! – в слезах громко, но в то же время как-то приглушенно сказала она, не отвечая на вопрос председателя.

– И что? У меня тоже сын служит в действующей армии, в инфантерии капитан по интендантской части, – не без гордости он ей ответил. – Я же не требую его возвращения. Сейчас у страны трудные времена, Австрия и Германия хотят захватить Россию, стране нужны солдаты, без них – никак. Ладно, ты грамотна? – спросил он, объяснив, по его мнению, смысл войны и набора солдат в армию.

– Нет, но сыночек у меня грамоте обучен, вот, он мне письма пишет, – и она, достав из своего кулечка сложенный вчетверо исписанный лист, с любовью, очень аккуратно расправила его, и положила на стол.

– Что это? Убери свои бумажки, если неграмотна – иди к регистратуру, он все укажет, где крест поставить тебе положено.

– Неужели никак нельзя там, чтоб вернуть мне сына, одна я старая уже, да и ему безопаснее будет? – она уже вставала со стула, но не могла потерять надежды.

– Что безопаснее, у юбки держаться? Он не маленький, чай не убьют. – Он показал ей жестом, чтобы она ушла, а сам принялся за бумаги и кликнул секретаря.

III.

Выйдя, крестьянка, не заходя к регистратуру, пошла к выходу из управы, пройдя через деревню, она вышла в поле, и, не сдерживая слез, все думала, о сыновьях, о тяжелой судьбе своей, о председателе, о том, что сын давно не пишет …

Идти ей было семь верст до своего села, и много думала она. А, придя домой, упала на колени и заплакала, заплакала так, что ей время казалось бесконечным, она ничего не могла поделать со своей судьбой, и оставалась ей только горько плакать…

IV.

А в это время, в маленькой землянке, в Барановичиских окопах, солдат Павел Масов писал матери письмо:

Дорогая, любимая матушка

Вот уже два месяца мы ничего не делаем, живется нам хорошо, даже уютно. Мы, солдаты, очень дружны между собой. Да и офицеры к нам очень хорошо относятся. Кормят сытно и вкусно, почти как дома, но, конечно, не так вкусно, как у тебя. Жалко, что ты не можешь мне писать. Мне кажется, что соседей зовешь ты слишком редко. Ты что, стесняешься что ли? Ладно, не обижайся, пожалуйста, это я так, шучу. Скоро, говорят, разобьем немца и выиграем войну. Вот, солдаты шутят, что нам и воевать-то не приходится. Лежим, да существуем, а враг как-то сам собою уничтожается. Ты не грусти. Вон, у тебя там Андрюшка есть, с ним разговаривай, он ведь у нас умный, в городе жил, читает много, передавай ему привет от брата-солдата. Маруське тоже передавай привет, скажи, чтоб не шалила, приеду – женюсь. Я часто о ней думаю здесь. Как там она? Не знаю, сколько еще будем здесь лежать, но мне перемен не хочется, все равно ничего не делаю, а так еще погонят куда-нибудь, а ты пехай. Тут у меня новые знакомые появились – пулеметчики из второй роты. Косят людей сотнями, а в общении – добрые-добрые, как котята, вообще очень приятные люди. Тут много всякого народа, есть и земляки мои – ярославцы, главное, как услышу, окает кто-то, все, пойду поздороваюсь, поболтаю.