Тяжело в учении, легко в бою - Ирвин Уэлш

Я уже не чувствую холода и отчаяния. Мое время пришло, но мне нет до этого дела. Да и с чего мне беспокоиться, Господи? Без нее я не уеду, а взять ее с собой, черт побери, тоже не могу.

Я не чувствую вообще ничего: ни рук, ни ног, я даже не могу точно сказать, закрыты у меня глаза или открыты. Наверное, это не так уж важно. Мне остались лишь мысли. Они ни хрена не стоят, но не уходят ни на миг. Фишка в том, что здесь мороз, и я от него сдохну, а снаружи, за толстыми каменными стенами, люди плавятся от жары. Наверное, все мы когда-то уйдем. Это та самая загадка, в которую и за тысячу лет не въедешь.

Думаю, я заплатил за свое высокомерие, как и он. Я наконец-то понял этого сбрендившего пьянчугу: он просто еще один придурок, напоровшийся на острие собственного тщеславия. Начинаешь думать, что ты крутой чувак: хладнокровный пиздобол с большим хером, художник, короче. А все остальные – да просто гребаные манекены. И вот ты решаешь, будто можешь творить, что пожелаешь. Это дает тебе какие-то права. А на самом деле прав у тебя ни хрена нет.

С чего же все началось?

Все началось с Иоланды и ею же закончилось.

Мисс Аризона.

Она производила впечатление классной тетки, казалось, будто ее хорошенько оттрахали и оставили еще мокрую. «Ага, – говорила она, – я как-то была «Мисс Аризоной». Разрази меня гром, по ней этого не скажешь. Она крепкая бабенка; я повидал девчонок на дальнобойных парковках в Луизиане, у них задницы и то были не такие мясистые, как руки у Иоланды, которые вечно тянулись за выпивкой. Рыжие волосы старушки Иоланды когда-то, наверное, привлекали внимание, но теперь давно забыли о краске и взбиты в залитую лаком башню над свинячьими глазками хозяйки. Кожа – белее парного молока, солнце такую не жалует, но в наших местах это распространенное явление.

Иоланда солнца сторонилась. На улице держалась в тени и любила сидеть на крыльце у задней двери, которая выходила в садик, поросший сухой коричневатой травой, по цвету точно такой же, как и окружавшие дом полуразрушенные хозяйственные постройки. Обшарпанные сараи разительно контрастировали с бирюзовым бассейном. Иоланда частенько сидела у бассейна, надев закрытый купальник в карамельную полоску, закрыв плечи накидкой, а голову – широкополой соломенной шляпой и обмахиваясь большущим веером, но в воду никогда не заходила. Наверное, боялась прическу испортить. Бассейн содержался в чистоте, по-моему, не пользоваться им – настоящее преступление, особенно в тех краях. Короче, с такой кожей Иоланде было самое место посреди этой чертовой пустыни, от Феникса добрых три часа ехать. Иоланда сидела в кресле под зонтиком, по ее бледным дряблым ляжкам сбегали синие вены, становившиеся угольно-черными под худыми коленями. Мисс Аризона, ни дать ни взять. Титул она свой завоевала, наверное, еще в те времена, когда штат за Мексикой числился.

Помню, как я впервые припарковался возле здоровенного ранчо. Я тогда подумал, что кто-то строит ковбойский дом посреди пустыни, по виду ранчо было ясно: во-первых, денег у этого чувака куры не клюют, а во-вторых, не больно-то ему нужна компания.

В этом вся старушка Иоланда. Но поскольку это, кажется, моя последняя история, пора и о себе сказать. Меня зовут Рэймонд Уилсон Батлер. Тридцать восемь, в разводе, коренной западный техасец. До того как встретил Иоланду, я жил почти в центре Феникса на съемной квартире за тысячу долларов вдвоем с подружкой – Пен. Кто она такая? Я мог бы говорить о ней бесконечно. Но сейчас в голову приходит только то, что она пела прекрасные песни, когда не работала в книжном отделе городского супермаркета. Я повстречал ее, и моя жизнь изменилась к лучшему. Она – самое потрясающее, что у меня было.

Иоланда другое дело. Она изменила жизнь не только мне, а всем и каждому. Каждому сукиному сыну, которому довелось с ней общаться. Я познакомился с ней по работе, через день катался к ней на ранчо.

Чтобы добраться до Иоланды, мне приходилось из Феникса ехать на запад. Я не переставал поражаться, как резко обрывался город и начиналась пустыня, граница между ними растягивалась не дальше, чем пьяный сумел бы нассать. Проезжаешь мимо парочки фермерских хозяйств, которые только-только взялись достраивать, а до этого они почти двадцать лет трескались на солнце – бетон, стальные каркасы. Люди считали, что земля тут – основное богатство, вот и скупали как очумелые. Да хрен-то – с нашими-то пятнадцатью миллиметрами осадков в год. Строительство возобновилось только после того, как запустили систему каналов, принесшую со Скалистых гор драгоценную воду.