Она доведена до отчаяния - Уолли Лэмб

Я слышала его возню.

– Это, – я махнула рукой, не оборачиваясь, распахнула дверцу и побежала мимо собачьего загона. Собаки залаяли и начали бросаться на забор. Происходящее казалось нереальным, каким-то дурным сном.

Он нагнал меня за домом. Я потеряла равновесие, и он упал сверху, рывком заломив мне руку.

– Не щекочи меня! – закричала я. – Это не смешно! Что ты делаешь?

Джек словно не слышал.

– Маленькая Мисс Невинность… достали твои увертки! Я дам тебе то, на что ты напрашивалась! – Он будто выплевывал слова. – Смотри на меня, когда я с тобой говорю! – заорал он. – Сука!

Его колено с размаху прижало мою ногу к земле, прищемив кожу. Я поглядела на него.

– А теперь скажи: «Трахни меня, Джек!» Проси меня тебе засадить!

Я рванулась в сторону, но он схватил меня за запястье, прижав руку к земле, и снова больно дернул. Это не Джек, говорила я себе. Кто-нибудь – папа, настоящий Джек – придет и спасет меня.

Свободной рукой он задрал мне юбку. Я почувствовала, как рвется ткань.

– Эй, если порвешь форму, будешь за нее платить! – закричала я. – Клянусь Богом!

– Заткнись, – прошептал он почти моляще. – Слушай, мне приятнее, когда ты не сопротивляешься. Мы же с тобой друзья. Не разрушай этого. Я не могу… Больно не будет, если не станешь вырываться, обещаю…

Его пальцы трогали и тыкались в меня. Я пыталась приподнять голову, ударить его кулаком или плюнуть в лицо, но кулаки не наносили удары, а плевок упал на подбородок. Джек локтем прижал мне шею, отчего я начала задыхаться.

Он вдавливался в меня грубо и зло. Его джинсы были спущены.

– Ненавижу тебя! – закричала я. – Свинья!

Я перестала сопротивляться, словно отброшенная резкой болью. Лай собак слышался будто издалека. Уши забивали только его сопение и ругань, снова и снова, в такт каждому движению, разрывающему меня изнутри. Он меня расколет, подумала я. Он меня сломает, и я умру.

Повернув голову в сторону, я смотрела, как мои пальцы роют землю. Рука сама сжималась и разжималась, не слушаясь меня. «Представь, что я умерла», – сказала я отцу и теперь точно знаю, что никто мне не поможет, что я одна.

Ярость Джека вдруг сотрясла нас обоих, и он замер. Лежа на мне, точно мертвый, он всхлипывал, пытаясь отдышаться. Поднявшись, он с силой пнул меня в бедро и ушел за здание приюта.

Я слышала, как он мягко говорит с собаками, успокаивая их.

По пути домой Джек плакал и говорил, не замолкая ни на минуту:

– Мы с тобой ужасные люди. Не воображай, будто я один виноват – мы вместе это сделали.

Мозг у меня как-то онемел, а внизу все горело. Казалось, машина еле ползет.

Джек говорил о каком-то пистолете.

– Ты вот не поверишь, что я им воспользуюсь, а я сделаю это. К чему ей жить, если она узнает, что мы сделали… Ах, ты не дашь взять тебя на пушку и все расскажешь… Ну и рассказывай… Я оставлю записку. Подумай, какие вопросы тебе будут задавать!

Остановившись у суперетты Конни, он снял сухую травинку с моего форменного платья. Я боялась оттолкнуть его руку.

– Ты мне теперь стала гораздо ближе, – заявил Джек. – Мы с тобой отныне соучастники. Если ты кому-нибудь разболтаешь, клянусь, я это сделаю. Ты услышишь выстрелы. Мы с ней будем лежать на полу с разнесенными пулями головами. Две смерти будут на твоей совести!

Три, мысленно поправила я, ты ребенка не посчитал. Я вылезла из «МГ» и пошла по улице, глядя на свои туфли, на ноги, которые несут меня домой.

Стол был накрыт к ужину. На кухонном столе лежала стопка почты для мамы. Почищенная и порезанная картошка стояла в кастрюле с водой на плите.

В гостиной орал телевизор. Я прошла мимо бабушки и начала подниматься к себе в комнату. На рукаве блузки было грязное пятно. Трусы и ляжки были вымазаны кровью – и им.

Я поглядела на себя в зеркало аптечки. Случившееся всегда будет на мне и во мне, несмываемое, как татуировка Роберты.

– Долорес, – сказала я. Я повторяла свое имя снова и снова, пока оно не начало казаться искаженным, несуществующим. Мне больше никогда не стать собой.

Я опустилась в ванну специально. Я налила ее горячее, чем, как мне казалось, выдержу. Через чистую, дымящуюся воду я видела, как краснеет кожа, и рассматривала припухлость на ноге, куда он меня ударил. Возле колена к поверхности потянулась тонкая струйка крови. Я открыла свои ссаженные ноги горячей воде.

Мне было странно находиться в своей комнате, оставаться одной. Я слышала его наверху.

Бабушка оторвалась от телевизора.

– Как школа? – спросила она.

– Нормально.

– Каждый день одно и то же! Неужели у тебя не бывает отличных дней?

– Нет.

Я ждала маму – хотела увидеть ее лицо, услышать голос, знать, что она реальна, что я с ней, дома, а не там, в лесу. Но когда мать вернулась, я поняла, что этого недостаточно. Ее губы говорили о начальстве, намятых туфлями ногах и очках в боулинге. Случившееся остро болело внутри меня, но было невидимо.

Выкидыш у Риты случился в ноябре, в воскресенье днем, через неделю после того, как она присела к нам за кухонный стол и рассказала свою прекрасную новость. Бабка подозвала меня к окну столовой и на ухо сообщила о кровянистых выделениях. Мы смотрели, как Джек несет ее к машине и кладет на пассажирское сиденье, а потом увозит. К ночи они еще не вернулись.

Я проснулась в темноте от страшного сна, в котором за мной мчались собаки, загнали в угол и начали лизать ноги. Я села и приказала себе признать свершившийся факт: Джек и я убили их с Ритой ребенка, погубили его этим грязным случаем. Я не была Мисс Невинностью – разве я не садилась к нему в машину столько раз? Разве не ласкала себя, думая о нем? Детоубийца Долорес. Виновна, как грех.

Внизу было темно и тихо. Из радиаторов сочился пар. Ручка входной двери была холодной. Ледяной гравий под босыми подошвами заставлял меня идти вперед.

У Роберты горел свет.

– Долорес? – Она была в мягких бигуди и пижаме. Мой стук ее напугал. – Что случилось, милая? Что?

Я уткнулась ей в плечо и разрыдалась.

Рассказала.

Она обняла меня и долго укачивала, прижав к себе, а потом налила чаю. Тепло объятий и выпитого чая стало первым, что мне наконец удалось ощутить за несколько недель.

На рассвете мы с Робертой перешли через улицу, чтобы разбудить мою маму.