Харон - Валерий Бочков

Утро началось обычно. Приехала Анна. Хмурая с недосыпу, прямиком протопала на кухню, включила своего кофейного монстра. Тот забулькал, потом зашипел, по дому поплыл свежий кофейный дух. Анна вернулась в гостиную, молча поставила на стол две чашки. Брезгливо взяла пепельницу, высыпала вчерашние окурки в камин. Хотела что-то сказать, передумала, села. Я сделал глоток, пристроил чашку на подлокотник кресла.

– Спасибо.

Она посмотрела на меня. Я уточнил:

– За кофе.

Она кивнула.

– Это правда, что в Подмосковье почти каждое лето горят торфяники? – спросил я, приподняв чашку и вдыхая аромат. – Отличный кофе.

– Да… – неопределенно ответила Анна, то ли про кофе, то ли про пожары на торфяных болотах.

Она замолчала, взглянула на закрытый ноутбук, потом на меня, вероятно, ожидая продолжения вчерашнего разговора. У меня не было ни сил, ни желания говорить об этом. Я всю ночь промаялся в полубреду, то пытаясь заснуть, то пялясь в сумрачный потолок, на котором, как на фотобумаге, медленно проступало лицо с экрана. Под утро провалился в глухой и душный сон: я метался по какому-то лабиринту, грязному и темному, бетонные липкие стены подступали все ближе и ближе, задыхаясь, я с трудом протискивался, пока окончательно не застрял в каком-то тупике. Проснулся от собственного крика, поперек кровати, потный и с дикой головной болью.

Анна достала телефон, близоруко щурясь, стала проверять почту. Я продолжал пить кофе мелкими глотками. Не поднимая головы, она сказала:

– Ты спрашивал вчера про… – Она сделала паузу, я промолчал. Она продолжила: – Про иностранца. В деле нет его фамилии. Только инициал – М. Одна буква.

Я кивнул.

– И ты… – она бросила телефон в сумку. – Я правда думала, что тебе все известно…

– Спасибо, – перебил я. – Все нормально. Спасибо.

Она смотрела так, будто я только что похоронил свою собаку. Я встал, подошел к окну. Сунул кулаки в карманы. В просветах между деревьев сияющей ртутью неслась река, на порогах мокрые камни блестели на солнце, вода вокруг них кипела и искрилась.

– Ну, коли так, – Анна бодро хлопнула в ладоши, – к делу! Почему тебя интересуют эти пожары?

Я прижался лбом к стеклу. От дыхания оно постепенно затуманилось, казалось, пейзаж медленно погружается в мутную молочную воду – деревья, река, лес на том берегу становились все призрачнее, все прозрачнее.

– Меня интересуют эти… – медленно повторил я вслед за ней. – Почему. Да, почему?

Я слышал, как она отодвинула стул, подошла.

– Николай, – она коснулась моего плеча, осторожно дотронулась пальцами и тут же убрала руку. – Послушай…

– Меня интересуют эти пожары… – резко сказал я и повернулся.

Она сделала шаг, пристально глядя в глаза, протянула руку и сжала мой локоть.

– Все нормально. Все нормально! – Я быстро высвободил руку. – Все хорошо!

Я не выношу жалости; ее же жалость показалась мне какой-то барской, покровительственной и от того вдвойне унизительной. У меня появилось непреодолимое желание обидеть Анну.

– Ты по реестру «Форбса», наверное – самая богатая бизнесвумен, – это слово я выпятил, кривляясь. – Там, в России.

– Не самая. Третья.

– Жаль, чуток не дотянула. Кто-то, видать, воровал попроворнее тебя.

– Ты что… – она поперхнулась. – Ты что несешь?

– Или твои «бентли», острова в Тирренском море, миллионы…

– Миллиарды. И не Тирренское, Адриатическое, – поправила она.

– Тем более. Миллиарды – плоды трудов праведных? В поте лица, как говорится, заработанные, да?

– Ты еще спутники забыл, – ткнула она пальцем в потолок. – Тоже мои.

– Да! Спутники! Еще и спутники! – Я резко засмеялся. – Кстати, про спутники: вся эта дрянь, что мы запускаем на орбиту, на самом деле падает. И спутники, и станции, и прочая дребедень. Крутится вокруг Земли и падает, крутится и падает. Просто высоко, потому долго.

Я прошел на кухню, отвернул до упора холодный кран, обливаясь, напился.

– Падают! – крикнул я, вытирая рукой лицо.

Анна появилась в дверях кухни, с отвращением смерила меня взглядом снизу вверх.

– Кончай истерику, терминатор фигов, – сказала она и тихо добавила: – Что ты про меня знаешь?

Я действительно ничего о ней не знал.

– В двух словах… – Она закашлялась, морщась, повторила: – В двух словах… Прошлым декабрем я похоронила отца. Мой сын, единственный сын, живет в Амстердаме со старым гомиком, который изображает из себя художника. Мой муж, бывший муж, четыре года назад нанял киллера, снайпера, чтобы меня убить. Я выкуриваю три пачки в день и вряд ли дотяну до шестидесяти. У меня нет друзей… – Она усмехнулась. – Друзей! У меня нет ни одного человека, с которым я могу говорить откровенно. – Она задумалась. – Да что там откровенно, просто поговорить. Ни одного, понимаешь?

Мы молча смотрели друг на друга, потом я угрюмо спросил:

– И на кой черт ты затеваешь всю эту катавасию с Тихим?

Она пожала плечами.

– Ты знаешь, – задумчиво произнесла она, словно говорила сама с собой. – Я всю жизнь верила в Бога… Верю и сейчас. Но раньше мне казалось, что Он всемогущ и вездесущ и что ни один волос не упадет с головы без Его ведома. Полный контроль и опека. И что мерзавцы получат по заслугам еще при этой жизни, задолго до Страшного суда.