Блю из Уайт-сити - Тим Лотт

В действительности я превосходил Колина почти по всем предметам. Мне лучше давалась физкультура, английский, география, история — список можно продолжить. Факты, интерпретации, запоминание — для меня это было родной стихией, Колин же способностями в этих сферах не блистал. Я всегда без промаха бил пенальти, а Колину, субтильному, худосочному, астматичному, если и поручали пробить одиннадцатиметровый, то заканчивалось это неизменным фиаско, и он пристыженно возвращался к недовольной или равнодушной команде.

Мои футбольные успехи позволили мне преодолеть стеснение, вызванное родимым пятном на лбу, которое выглядывало из-под волос на пару сантиметров. Как часто я загадывал, чтобы эта малиновая отметина, по форме напоминающая австралийский континент, исчезла, — я делал это, когда давился счастливым билетом или проговаривал про себя молитву, задувая ежегодные свечи на именинном пироге. Но помогали только забитые голы. Чем больше голов я забивал, чем больше аплодисментов срывал, тем бледнее и меньше становилось это пятно. Однажды, когда я забил три гола за игру, мне показалось, что оно исчезло вовсе. Но оно всегда возвращалось. Оно было одной из ниточек, связывавших меня с Колином, оно заявляло о моем отличии от остальных, о моем, казалось, неодолимом предназначении неудачника.

Только в рисовании наши с Колином способности — или, точнее, отсутствие оных — уравнивались. Каждый из нас был по-своему безнадежен. Я — из-за нетерпеливости и небрежности. Какие-то способности у меня имелись — по крайней мере, так говорили учителя, — но, чтобы достичь на их основе мастерства в рисовании, требовалась усидчивость, которой я не обладал. Я был не в состоянии сосредоточенно заниматься, мой разум зайца скакал вперед, увлекая меня за собой. Любая моя попытка перенести что-либо из реальной жизни на бумагу, сколько бы энергии, а порой воображения и красок, я в нее ни вкладывал, была обречена на провал из-за отсутствия техники.

Колин, как всегда, страдал из-за противоположных проблем. Его рисунки и картины были выполнены скрупулезно и с дотошностью, он прекрасно копировал плоские изображения, например, фотографию из журнала или букет цветов, украшавший какой-нибудь календарь. Но если нужно было скопировать что-то объемное, скажем, что-то из реальной жизни, или нарисовать картину на заданную тему, у него ничего не выходило. Карандаш либо кисточка как будто замирали в его руке, ему просто не хватало фантазии. Возможно, сейчас такую чрезмерную буквальность мышления, эту прямолинейность и пунктуальность признали бы слабой формой аутизма. Но именно за эту неспособность притворяться и выдавать себя за другого я его и любил.

Однажды учитель рисования, Вилли Нокер — нелепый человек с говорящей фамилией[27], носивший берет, куривший в школе в нарушение всех правил и инструкций и пытавшийся вести себя как представитель богемы, к чему даже десятилетние мальчишки в Шепердс-Буш относились с презрением — попросил нарисовать картину на тему любви.

Услышав это, Колин остолбенел. Он всегда так реагировал в ситуациях, когда не знал, как себя вести. Я между тем уже наносил на бумагу ярко-красные, оранжевые и бордовые мазки, в которых угадывались сердечки, розочки и прочие символы весьма расплывчатого для подростка чувства — именно таким было мое тогдашнее представление о любви.

Сегодня я бы, наверное, нарисовал наручники.

На работу нам было дано два часа. Время от времени я оборачивался, чтобы посмотреть, как там Колин: на другом уроке я бы подсказал ему дату или помог сделать вычисление. Но на рисовании от меня толку было мало.

Я обнаружил, что столбняк у Колина прошел, и он корпел над натянутым белоснежным листом, приблизив лицо почти вплотную к бумаге и высунув язык, как всегда делал, выводя свои каллиграфические буквы. На щеках у него появился легкий румянец. Когда я встретился с ним глазами и подмигнул, стараясь поддержать, он отвел взгляд и, не ответив мне, снова склонился над рисунком. Я пожал плечами и продолжил свою мазню.

К началу второго часа мое терпение полностью истощилось. Посмотрев на свой рисунок, я увидел, какой кошмар у меня получился — ни идеи, ни системы, ни намека на какую-либо технику. Как будто спелые помидоры перемешали со взбитыми сливками. Рисовать мне надоело, и я начал глазеть по сторонам в поисках развлечения.

Почти все уже закончили и переговаривались шепотом, хихикали, скатывали бумажные шарики, макали их в краску и пуляли в соседей. Но Колин, сидевший в четырех рядах от меня, все еще рисовал что-то, почти прижавшись узкой грудью к листу. На лице замерла сосредоточенная гримаса. Кривые зубы, взлохмаченная шевелюра, непослушная челка сбилась на сторону. Кончик высунутого языка заострился: верный признак того, что он работает на пределе возможностей. Я хотел подойти и посмотреть на его рисунок, но пресловутая раскрепощенность Нокера на учеников не распространялась. Все должны были сидеть на месте и тихо ждать конца урока.

Наконец прозвенел звонок. Мою работу Нокер уже забрал, скривившись при этом, и теперь заканчивал обход класса. Я вышел из-за парты, но, вместо того чтобы пойти к выходу, направился к Колину, который по-прежнему сосредоточенно, со скрюченной спиной и видом страдальца водил кистью по листу бумаги. Как будто почувствовав мое приближение, он поднял на меня глаза. И тут… его как подменили. Я увидел на лице Колина признаки паники, легкой дрожью пробежавшей по всему его телу. Когда я подошел ближе, он начал затравленно смотреть по сторонам. Я и раньше видел, как он так делал, когда кто-нибудь из хулиганов загонял его в угол, но никогда прежде это не было адресовано мне. Я замешкался. И услышал за спиной голос Вилли Нокера:

— Урок закончен, Блю. Выйди из класса.

— Но, сэр, я…

— Ничего не знаю. Сейчас же выйди из класса.

Колин явно почувствовал облегчение и посмотрел на меня более приветливо. Пока я пятился к двери, он кивнул в направлении спортзала, проговорив одними губами:

— Встретимся там.

Нокер стоял уже около парты Колина. По инерции он продолжал говорить громким строгим голосом, которым обычно выгонял учеников из класса после звонка:

— Давай, Берден. Ты и вправду как тяжелая ноша, камень у всех на шее[28].

И тут случилось необъяснимое. Очевидно, торопившийся Нокер на секунду затормозил около Колина и, увидев рисунок, замер на месте. К этому времени класс уже практически опустел, только я задержался в ожидании Колина. Нокер взял листок с рисунком и повернул его к свету. Промелькнула недобрая улыбка, он взглянул на меня, стоявшего в дверях, потом снова на Колина, непривыкшего к излишнему вниманию и потому начавшего заметно нервничать. Теперь голос Нокера был мягче, от недавней категоричности не осталось и следа.

— Хорошая работа, Колин. Очень неплохо.

— Спасибо, сэр.