Катерина - Аарон Аппельфельд

Работа пожирает день, а холод бесконечно длит ночные часы. Но все-таки каждое утро я подымаюсь и встаю в строй. Способность переносить страдания не имеет границ.

Иногда я замечала те перемены, что происходили в моем теле. Ноги мои распухли, на тыльной стороне кистей рук вздулись синие вены, но боли я не ощущала. Я работала с утра до ночи. Ночью вставала и говорила себе: «Еще один день», мысли мои ссыхались и съеживались, словно голова моя стала тыквой.

— Ты была замужем? — спросила меня Сиги.

— Нет, но у меня был ребенок.

— Ты поступила правильно.

Со временем она рассказала мне о своих первых днях у евреев, как она их боялась, как поборола свой страх. В первую же зиму заболела она воспалением легких и была уверена, что ее тотчас же выгонят. Но евреи ее удивили — они заботились о ней. В то же лето встретила она Герца Рейнера, студента из Лемберга, молодого нерелигиозного еврея, который ухаживал за ней с нежностью, внушающей страх.

— А ты не хотела бы к ним вернуться?

— Хотела бы…

Сиги была крупной и сильной. И много было в ней противоречивого.

— Я люблю евреев, — бывало, говорила она, — но как жаль, что они — евреи. Если бы они не были евреями, я любила бы их еще больше. Они — особые существа. Мне нравятся их прикосновения….

— Ты бы вышла за Герца Райнера? — дернуло меня за язык.

— Это — другое дело. Женщина должна венчаться в церкви. Мы — грешницы и любим молодых евреев, но церковь их не любит. Выходить замуж мы должны за себе подобных.

— Значит, ты их не любишь.

— Я — из русинов, милая, рождена была русинской женщиной. Евреи — это совсем другое племя. Мы можем им удивляться, спать с ними, любить их, проклинать, но только не жениться. Мы — другие. Что поделаешь, это не наша вина. Такими сделал нас Создатель.

Я любила Сиги. Не обо всем я с ней говорила, но чувствовала, что связаны мы с нею воспоминаниями, исполненными и тепла и греха, к это чувство словно давало нам некое тайное преимущество. Мы больше ни с кем не говорили об этом, да и между собой говорили редко, но обе мы радовались нашей дружбе.

По ночам здесь много разговаривают. Бывают ночи, что уносят куда-то вдаль, и разговоры тогда — о безответной любви. Иногда по ночам вспоминают жестоких и злых родителей, иногда — братьев и сестер. Но бывает, что все разговоры — только о евреях, и эти ночи — самые бурные. Все мы работали у евреев, а есть и такие, что из поколения в поколение служили в одной и той же еврейской семье.

Красть у евреев — это ремесло, и могут пролететь годы, прежде чем обучишься ему. Не так-то просто украсть у евреев, они внимательны и осторожны, но если сбить их с толку, то все возможно. Проходят год-два — все их секреты известны: когда они молятся, когда занимаются любовью… В праздники они все в синагоге, и тут-то самое время порыться в ящиках. «Красть у евреев — это особое удовольствие, почти такое же, как спать с мужчиной», — заявила одна из женщин, чем всех насмешила. Любовные шашни с евреями — одна из излюбленных тем. Мнения на этот счет расходятся. Одни считают, что любовь евреев не знает себе равных, они чисты, нежны, и никогда не станут издеваться над женщиной. Другие же полагают, что евреи ведут себя слишком уж утонченно. Ласки и нежный шепот — это не то, чего хочет женщина, — ей подавай дикое животное.

Однажды мне объявили, что мой адвокат пришел меня навестить. Время свиданий — напряженное время. В краткие мгновения ты должен все уловить и все расказать, да еще — через перегородку. Все кричат — стоит оглушающий шум. Мой адвокат добился специального рарешения встретиться в караульном помещении, а не там, где все.

Со времени суда поседели его волосы, вернее, то, что от них осталось. Он невысок, лысоват, но взгляд его остался прежним: мягким и внимательным.

— Я давно хотел прийти повидаться с тобой, да все никак не удавалось, — извинялся он.

Принес он мне кулек с конфетами и банку варенья. Рассказал, что ему удалось вырвать у властей конфискованные драгоценности, которые Генни оставила мне в наследство. Отныне они будут находиться в управлении тюрьмы, и в тот день, когда я выйду на свободу, мне их возвратят. «Пусть будет у тебя хоть грош за душой», — добавил он.

— Нет в том нужды, — довольно глупо ответила я.

— Никто не знает, что готовит ему день грядущий. Теперь он выглядел смущенным. Может, был разочарован тем, что я не оценила по достоинству его усилий.

Чтобы как-то исправить впечатление, я сказала:

— У меня все в порядке.

И замолчала, словно все слова иссякли.

Он тоже не знал, что еще сказать мне. Поднялся. Никто нас не торопил, но я — сама не знаю почему — заторопилась и вернулась к себе в барак.

Ночью я все пытаюсь найти путь к моим близким. Мне почему-то казалось, что если доберусь я до Генни, — доберусь и до остальных. Но это чувство направило меня по ложному следу. Ночи становились все непрогляднее, ни щелочки, ни просвета, только сгустившаяся тьма. И здесь, на нарах, — так же, как в любом кабаке, — на чем свет проклинали и во всем винили евреев. Если бы не евреи — все было бы по-другому. Надо стереть их с лица землм. Эти голоса не мерещились мне. Они доносились ясно — словно мычание коровы или похабная частушка.

Я знала, что голоса эти не в силах причинить вред моим близким, однако покоя себе не находила. Кто знает, какие несчастья способно навлечь проклятье? Близкие мои скитаются в мире ином, их бестелесная душа беззащитна, а тут нечестивцы проклинают их днем и ночью.

Мои страхи были не напрасными. Наутро я узнала, что в одной из расположенных неподалеку от тюрьмы деревень разразился погром. Погибших немного, но полно раненых. Один из тюремщиков рассказывал об этом подробно, и слухи передавались из уст в уста. Добыча на этот раз оказалась большой, у крестьян теперь нет нужды в еврейских лавках: будут у них собственные сукна, собственный сахар, собственные сапоги любой выделки и любых размеров. Поздно ночью пошла по рукам бутылка водки. Все радовались, что наконец-то евреи получили по заслугам.