Другие лошади (сборник) - Александр Киров

Там поют: «Выхожу один я на дорогу».

– Хорошая песня. Лермонтов.

Завуч, сидящий в верхнем ряду амфитеатра, сереет, вскакивает с места и летит ко мне.

Студенты, кажется, делают ставки. Главное, успеть сказать ему:

– Приходите послезавтра! – кричу за три метра до себя.

Тут музыкантша неожиданно кричит:

– Девочки, мальчики, хоровод!

Студенты вскакивают с мест. Я крепко беру завуча за руку и шепчу:

– После-завтра…

…Послезавтра превращается в завтра.

Можно денек передохнуть. Мое блюдо готовится за полчаса. Успею перед гостями.

И чему же посвятить день отдохновения?

Друзьям?

Нет их у меня.

Молитве?

Я молюсь только по воскресеньям.

От высоких раздумий меня отвлекает телефонный звонок.

Как в стихотворении Лермонтова: «Звонков раздавались нестройные звуки».

Нажимаю кнопочку.

А она и говорит такая:

– Здравствуй!

– Ну здорово-здорово. Здоровенько.

– Как глупо. Встретились на улице. Столько лет не виделись. Встретились – и сказать-то друг другу ничего толком не сказали.

Помолчали. Тут она снова вступает:

– Я к тебе в гости. Можно?

Вздыхаю протяжно так и говорю:

– Приходи. Только по твоему плану не выходит ничего.

Это у нее мечта была такая. Раньше. Цитирую: «Мне часто кажется, как будто я возвращаюсь в наш город. Прихожу к тебе в гости. А ты лежишь пьяный. И не можешь пошевелиться. Но ты в сознании. Тогда я целую тебя в лоб и ухожу. И оставляю тебя за спиной».

Она:

– Ладно.

Я:

– Приходи завтра.

Она:

– Когда?

Я:

– Да чего тянуть? К обеду и приходи. Пока готовлю, поболтаем.

В трубке гудки. Хоть я и знаю, что до завтра она не придет, а может, и завтра не придет, но мне кажется, что она уже идет ко мне. Я чуть не сказал: кажется, что она уже пришла.

Не могу!

Быстро оделся. Вышел из дому и пошел сначала направо, а потом налево.

По дороге вспомнил, что так и не дал псу лапки, что лапки так и лежат в прихожей на полу и теперь уже начали разлагаться.

Взлетаю по знакомой лестнице. Бабушка, что ли, у нее тут живет или еще какая-то хрень.

Она открыла с первого звонка.

– Ого!

Естественно, что мы о чем-то говорили. И даже, кажется, пили шампанское. Но по-настоящему все началось на полу в гостиной. Продолжилось на диване. Замерло на кровати в спальне. Достигло своей кульминации в ванной. И закончилось в прихожей.

– Уходи, уходи, скорее уходи… – исступленно шептала она. – Сейчас старуха вернется. Мне с ней ругаться нельзя. Завещание перепишет. Я ведь только за этим приехала. Но я жду тебя вечером. Бабка спит крепко, не помешает. Ничего не ешь. Я буду кормить тебя икрой. С ложечки…

Естественно, что вечером, ровно в десять, я был у ее дверей.

Но ее не было дома. Так сказала сердитая старуха. А дальше я следил за часами.

Ее не было дома в десять тридцать.

И в одиннадцать ее тоже не было дома.

В половину двенадцатого я пожалел о том, что ничего не жрал. Ухмыльнулся.

В одиннадцать сорок пять с легким сердцем сбежал по лестнице вниз.

Она стояла в подъезде, темном подъезде, рядом с закутком, в котором хранятся коляски и санки, курила и тихо смеялась. Дверь на улицу была приоткрыта, и я успел заметить, что снова крупными хлопьями полетел снег.

Но побрел не в белый снегопад, а следом за ней по серой лестнице наверх.

Забыл сказать: она держала меня за руку.

– Ты знаешь… – начала она на кухне.

Но я сразу перебил ее. Я как-то сразу перебил ее:

– Ты же не курила, ты бросила курить, – выпалил я.

– Тебе бы мои проблемы… – процедила она сквозь зубы.

И я тогда подумал, что наш разговор меньше всего на свете похож на разговор двух влюбленных.

– Извини, икры нет, – продолжила она после некоторого молчания. – И шампанского тоже нет.

– У меня дома есть изюм и рис, – говорю я ей.

– Хи-хи-хи, – отвечает она желчно.

А я-то и не шучу. И вот задумался.

– О чем? – спрашивает она.

– Как бы тебя развеселить.

– Прочти что-нибудь из Лермонтова.

– Давай лучше расскажу, что задумал…

И не рассказал, потому что она лишь вежливо пожала плечами.

Да и есть ли что рассказывать? Если честно, то нет. И завтра будет неловко. Ну придут они. Ну наполнят бокалы. Ну посмотрят на меня. А дальше? Стану я неловким. Забормочу что-то. Руки у меня задрожат. Тьфу.

Я обвел кухню блуждающим взглядом. Наконец взгляд мой наткнулся на нужный предмет. Я вскочил и вытащил из кухонного шкафчика хрустальную салатницу.

– А спорим, что я выжру полную…

– Оливье? – брезгливо поморщилась она.

– Водяры!

Она задумалась. Потом оживленно махнула рукой:

– А давай!

…Помню – водка тяжело отдавала средством для мытья посуды со вкусом лимона. Потом я, кажется, упал. А она вскочила. Начала бегать, кричать: «Что я скажу бабке? Что я скажу бабке?». После, как всегда, моя возлюбленная кое-что придумала. И я даже успел посодействовать ее плану. Ведь у каждого человека должен быть план. Конкретно: я дал накинуть на себя куртку, вышел из ее квартиры и кубарем покатился по ступенькам вниз. Первые десять ступенек помню, а дальше что-то все более и более смутно.

Метрах в пятидесяти от ее дома заснеженный овраг. Смотрю со стороны, а она меня мертвого туда через ночь на саночках везет. Тихо-тихо скрипит снег под полозьями этих саней.

Тихо-тихо.