Месть от кутюр - Розали Хэм

– Выходи, выходи на улицу, Септимус, покажи, чего ты стоишь… – подначивал Хэмиш, нанося удары в воздух.

Септимус наклонился за каской, а когда разогнулся и поднес ее к голове, послышался негромкий, но отчетливый шлепок, как будто на стол плюхнулось сырое яйцо. Третий удар Хэмиша достиг цели: Септимус схватился за разбитый нос.

– Хэмиш, – проговорил Фред, – тебе пора убираться отсюда.

Хэмиш напялил форменную фуражку с кокардой начальника станции. Бодро помахав с порога, попрощался:

– До завтра!

Перл протянула пострадавшему носовой платок. Септимус шагнул к двери.

– Ну и городишко, – пробурчал он. – Кому-то можно ухлестывать за чужой женой, и ничего, а стоит сказать правду, и тут же схлопочешь по физиономии.

– Ты прав, – сказал Фред, – поэтому на твоем месте я бы заткнулся, иначе в следующий раз ты уйдешь с переломанным носом.

Септимус покинул бар.

Перл поинтересовалась, намерен ли Редж и в этом году бесплатно снабжать футбольный клуб мясом.

– Угу, – ответил за него Скотти. – Заодно будет следить за хронометражем.

Организаторы Дангатарского общественного клуба также обратились с приглашениями к Рут, мисс Димм, Нэнси и Лоис Пикетт, Бьюле Харриден, Ирме Олменак и Мэриголд Петтимен. Фейт не оказалось дома – она репетировала с Реджинальдом. Мона пригласила упомянутых дам в усадьбу «На семи ветрах» на собрание в честь открытия клуба и любезно попросила принести с собой угощение. Только что завербованные члены Дангатарского общественного клуба немедленно принялись звонить на телефонную станцию и просить Рут соединить их с Тилли Даннедж.

– Сейчас с ней разговаривает Элсбет, – ответила Рут, – потом звоню я, а уж после меня на очереди все вы.

Поднявшись на холм, Рут забарабанила в заднюю дверь.

– Есть кто дома? – крикнула она.

– Сама знаешь, мы редко ходим по гостям, – ехидно отозвалась Молли.

Вслед за Рут явились остальные, и всем пришлось ожидать на кухне вместе с Чокнутой Молли, которая сидела, скрючившись в своем пестро украшенном кресле-каталке, и тыкала клюкой в горящее полено в камине. Молли сморкалась в руку и стряхивала зеленые сопли в камин, глядя, как они с шипением пузырятся и исчезают среди горящих углей.

Тилли с профессиональной любезностью беседовала с каждой клиенткой в столовой, где внимательно выслушивала, чего именно та желает и каким видит свой будущий наряд. Она обратила внимание, что все члены недавно образованного общественного клуба буквально за одну ночь приобрели новый акцент и теперь щеголяют произношением, принятым при дворе английской королевы, только в дангатарском варианте. Пожелания были одинаково простыми: «Хочу выглядеть лучше всех, особенно лучше Элсбет».

Лесли Манкан скромно сидел на кухне усадьбы «На семи ветрах», скрестив ноги, и разглядывал спину Моны, которая мыла в раковине посуду.

Лесли работал в прачечной в том самом отеле, где Бомонты остановились во время медового месяца.

Как-то днем он встретил в фойе Уильяма, читавшего газету.

– Девчонки отправились по магазинам тратить ваши денежки? – пошутил он.

– Да, – ответил удивленный Уильям.

– Вам здесь нравится?

– Да. А вам?

Лесли поправил манжеты на рукавах.

– Милый отель, – сказал он. – Вы из сельской местности, верно?

– Да, – улыбнулся Уильям.

Лесли окинул фойе цепким взглядом, потом уселся на кушетку рядом с Уильямом.

– Я много занимался верховой ездой и сейчас как раз подыскиваю работу. Вы случайно не знаете кого-нибудь, кому требуется хороший инструктор?

– Э-э-э… – замялся Уильям.

Лесли покосился на стойку регистрации.

– Конюх? Или, может, помощник конюха? Я могу начать хоть сегодня.

Как раз в эту минуту Элсбет, Труди и Мона, весело болтая, вошли в дверь, принеся с собой ароматы парфюмерного отдела универмага «Майерс». Лесли услужливо подскочил к ним, чтобы поднести покупки.

– Этот молодой человек тоже проживает в нашем отеле, – представил его Уильям. – Мистер?..

– Манкан, Лесли Манкан. Счастлив познакомиться.

– Мистер Манкан занимается лошадями, – продолжил Уильям.

– Вот как? – встрепенулась Гертруда.

– Мона, – Лесли указательным пальцем стряхнул пепел с сигареты, – если я могу поставить ногу в стремя, то и вы сможете. Это, так сказать, азы, моя дорогая.

Мона боялась лошадей, но хотела понравиться Лесли.

– Я попробую, – сказала она, без конца вытирая полотенцем чистую сухую тарелку. Моне срочно требовался компаньон и товарищ. Ее мать и Труди с недавних пор стали лучшими подругами, и теперь она нередко оказывалась в большом доме одна. Тогда она садилась у эркерного окна и смотрела на конюшни, где работал Лесли. Он обосновался на чердаке, но в последние дни стал захаживать на кухню, если видел Мону у окна.

– Отлично, – обрадовался Лесли, – именно этого и желает ваша матушка. Мы же не будем подводить начальство, верно?

Элсбет и Труди в компании Уильяма отдыхали в библиотеке, которая до того считалась гостевой комнатой. Это было помещение без окон, расположенное в центре плохо спроектированного дома, и прежде там хранили всякую рухлядь.

Уильям начал курить трубку. Он нашел, что вытаскивать трубку изо рта и размахивать ею во время разговора – очень полезный жест, который придает изреченной мысли значимость. Большинство его идей принадлежали Труди, однако она не возражала против их присвоения Уильямом, ведь при этом она всегда могла сказать: «Дорогой, ты же сам утверждал, что кожаный пиджак практичнее».

В новеньком проигрывателе негромко играла приятная мелодия: крутилась пластинка с мюзиклом «Юг Тихого океана». Внезапно Труди вскочила, зажала рот рукой и вылетела из комнаты. Уильям и Элсбет удивленно переглянулись.

Мона выбежала в коридор с криком:

– Мама, Уильям, скорее сюда!

– Ее стошнило прямо на тарелки! – простонал Лесли. Он закатил глаза и картинно закинул на лоб руку.

Уильям приблизился к жене.

– Что с тобой, Труди?

Элсбет тихо ахнула и прислонилась к холодильнику, чтобы не потерять равновесие.

– Я поставлю чайник, – сказала Мона.

– Милочка, давно ли ты плохо себя чувствуешь? – неожиданно серьезно спросила Элсбет.

– Нет, просто в последнее время устаю сильнее обычного, – отозвалась Гертруда.

Элсбет многозначительно посмотрела на Уильяма, и они оба устремили на Труди взор, полный любви и умиления. Мать и сын обняли ее, а Лесли, глядя в потолок, пробормотал:

– Боже, да она беременна!