Да будем мы прощены - Э. М. Хомс

Это прозвище потом вспоминали при различных поступках Никсона – от использования избирательного фонда в личных целях и до шпионажа, краж, подслушивания, заговоров в целях ниспровержения и еще похуже. Никсон, когда оказывался в невыгодном положении, становился очень злым, а если проигрывал или терпел крах, так еще злее. Слишком далеко заходила его уверенность в себе. В знаменитом интервью тысяча девятьсот семьдесят седьмого года с Дэвидом Фростом на вопрос о законности некоторых его действий Никсон с полной убежденностью ответил: «То, что делает президент, не может быть незаконным».

Аудитория таращит глаза. Я повторяю:

– То, что делает президент, не может быть незаконным. – Они кивают. – Это так? – спрашиваю я. – Они не знают, что ответить. – Вот и подумайте, – говорю я. – Фильм посмотрите.

Закрываю книги и выхожу.

– Про встречу со Шварцем забыл, – говорю я Тесси, не успев еще войти в дом. – Совершенно чудной был день, и забыл я совершенно. – Опускаюсь на колено, смотрю собаке в глаза. – Тесси, даже не буду тебе рассказывать, что я сегодня пережил. Ты все равно не поверишь.

Захожу на компьютер и отменяю завтрашнее свидание.

«В смысле – отменяешь?» – пишет мне женщина.

«В смысле, что должен отменить».

«Переносим на другое время?»

«Не в этот раз».

«Динамишь меня? Другого раза не будет».

«У меня нет выбора – годовой отчет на работе».

«Чтоб у тебя хрен отсох», – пишет она.

«Ваша враждебность лишает меня слов».

«Пошел ты…»

«Повежливее, – печатаю я. – Я же знаю, где ты живешь. Помнишь, ты мне адрес давала?»

«Это угроза? Мой муж тебе так морду набьет…»

«Твой муж? Ты же говорила, что не замужем и никогда не была».

«Упс. Ладно, будь здоров, успехов тебе с твоим отчетом. Насчет морды я пошутила, сам понимаешь. Захочешь передоговориться – напиши, что-нибудь придумаем».

Я выключаю компьютер – выдергиваю вилку из розетки. Мне мало его просто выключить. Экран чтобы не заснул, а почернел.

Ежегодный отчет, готовлюсь к ленчу со Шварцем. Выискиваю все связанное с Никсоном и освежаю знакомство со всеми недавними и выходящими в скором будущем книгами на эту тему. Пересматриваю список своих студентов и пытаюсь сопоставить лица с именами – на случай, если Шварц упомянет сына подруги приятеля. Изучаю годовой отчет факультета и собираю собственные мысли о положении высшего образования в стране. Выезжаю, напоминая себе, что я в своем деле знаток, что я уникален, что я – специалист по Никсону.

Шварц. С одной стороны, я его уже не первый год знаю. С другой стороны, он за это время изменился: меньше преподает, больше мелькает в телевизоре. Его специальность – военная история – делает его желанным комментатором почти по всем вопросам. Наверное, он сейчас попросит меня больше взять на себя, скажет что-то типа: хватит возиться с одной группой в семестр, ты столько можешь сказать, у тебя такой ценный опыт, и ты нам нужен, как никогда, – можешь взять еще одну-две группы?

Наш ленч перенесен из привычного ресторана, где я всегда беру шницель по-венски, а он – печенку с луком, и мы шутим насчет наших родителей и насчет того, что в молодости мы никогда такого не ели, но сейчас, когда нам столько, сколько было когда-то нашим родителям, можем себе позволить. А в этой забегаловке я могу думать только о том, как моя мать и ее друзья идут на ленч, где им дают творог и персики, у которых косточка не отделяется.

– Мы здесь из-за твоего зуба? – спрашиваю я у Шварца.

– С зубом все в порядке, – отвечает он. – Мы здесь потому, что времена такие. Мне суп, – говорит он официантке.

– В чашке или в тарелке?

– В чашке.

– А что еще?

– Минеральную, – говорит он.

– А вам?

Я сдаю назад. Вместо задуманного клубного сандвича с индейкой и жареной картошкой заказываю:

– Омлет по-гречески.

– Картошку по-домашнему или фри?

– Без разницы, – отвечаю я, вдруг встревожившись. – По-домашнему.

– Ну, как Хитрый Дик? – спрашивает Шварц.

– Хитрит, – отвечаю я.

– Ты когда-нибудь этот роман напишешь?

– Заметки пока. Это скорее не роман, а нон-фикшн.

– Заметки ты делаешь с той поры, как он в отставку ушел.

– Еще не закончено. Сюжет разворачивается, ситуация развивается, постепенно открывается все больше и больше интересного.

– Скажу тогда коротко: тебе много с чем надо разобраться. – Официантка еще воды не налила. – Ты у нас давно работаешь, но времена меняются…

– Ты считаешь, я мог бы прочесть другой курс? «Сопоставление двух президентств: Ричард Никсон и Джордж Буш-младший – кто подлее?»

– На самом деле мы хотим заменить это на нечто совсем иное. Взяли этого деятеля с новым подходом к преподаванию истории. Нацеленным в будущее.

– Это как – «нацеленным в будущее»?

В моем голосе больше возмущения, чем я хотел туда вложить.

– Вместо изучения прошлого – исследовать будущее. Мир возможностей. Мы думаем, это менее депрессивно, чем пересматривать в который раз фильм Запрудера.

– Ага, – говорю я. – Ага.

И ничего больше.

– Естественно, этот семестр ты закончишь.

Я киваю. Естественно.

Приносят еду.

– Надеюсь, ты с нами ссориться не станешь. Никсон умер, а твои студенты еще и не родились, когда он был президентом.

– Ты предлагаешь вообще больше не преподавать историю?

– Я говорю, что твоя группа – фикция.

– Прости, не могу согласиться.

– Да ладно, что ты знаешь? Мы твою группу заполнили остатками. Деточки, которым нужен один обязательный курс по истории и которым не нашлось места в группах Интернета и американы. Поверь мне, на Никсона им наплевать.

– Но у некоторых были очень хорошие работы.

– Купили в Интернете. Берут статьи о других людях и меняют имена – потому что, если честно, статьи о Никсоне сейчас никто не продает. Так что берут статьи про Клинтона и причесывают.

– Не может быть!

Я искренне поражен.

– Может. Мы даже провели в твоей группе эксперимент, переименовав «Мораль Моники Левински» в «Вероломство в Уотергейте». Работе, посвященной не взлому, а отсосу, ты поставил Би с плюсом.

– Может, я подгонял оценки под гауссиану?

– Может, ты витал в облаках.

– Я университетский преподаватель. Нам полагается витать в облаках. Заплаты на локтях и трубка – помнишь?