Энциклопедия русской души - Виктор Ерофеев

откуда берется духовность?

Из неудачничества.

цепь

Русская история - цепь неудачных реформ. Мы все сидим на этой цепи. Новые реформы - старый скандал. Временные надежды, эйфория, трехцветные банты, краткая вера в свои возможности, напалмовая печать, от обличительства до стеба. Явление хуя с горы. На чем-нибудь военном: колеснице, танке, броневике. Компрометация идеи реформы за счет некомпетентности новых верхов. Быстрое развращение реформаторов. Голые бабы в бане слаще мечты о счастье России. Очередное разочарование верхов в народе и - приличных людей в верхах. Отвращение от власти. Стрельба по хую с горы. Раны, болезни, отсохшая рука, неразборчивость в друзьях, подозрительность, алкоголизм и посредственный макиавелизм хуя с горы. Бюллетени о его здоровье. Мудацкие народные избранники.

Всеобщее желание порядка. Мутация. Хуй с горы как человек порядка. Террор. Краткий экстаз мазохизма. Массовое истребление населения. Обморок.

Подземный ропот интеллигенции. Сладкие катакомбы. Изживание террора. Послеобморочное возвращение к человеческим ценностям. Предпосылки к либерализации. Хуй с горы как освободитель. Пальба по освободителю.

Впрочем, есть дополнения. От реформы к реформе изнашивается потенциал населения. Население выбивается из сил.

знаменитость второго сорта

Можно привести тысячи доводов против России. Доказать всю ее никчемность, неспособность к труду, обреченность. Тем не менее, Россия привораживает к себе. Я сам чувствую на себе ее притяжение. Я люблю русскую пытливость, небольшой круг людей, которые живут весело. Смешливо. Безбоязненно. Умеют рисковать.

Но это такой маленький кружок. Я бы не мог жить в провинции. Скучно. Нерасщепленность мозгов. У меня смещены понятия.

Под словом Россия я воспринимаю этот самый кружок людей, которых я встречаю в Москве и еще чуть-чуть в Петербурге, и совсем по крохам в нескольких городах.

Но чем они мне нравятся?

Я мало с кем из них нахожу общий язык. Я не вижу глубокой мыслящей страны. Философов нет. Писателей очень мало. Горстка сильных музыкантов. Горстка художников. Вот и вся моя родина.

Остальное - азиатщина. Почему, однако, я не бегу из этой насквозь лживой страны? Потому что моя хата - с краю.

Я не хожу каждый день на работу. Не спускаюсь в шахту, не голодаю. Я живу несколько месяцев в году за границей. Италия, Германия, Франция, США. У меня социальный статус знаменитости второго сорта. Если бы всего этого не было, я бы взвыл. Меня бы разорвало. Фактически я не живу жизнью российской черни. На полноценную русскую жизнь меня не хватает. Я не иностранец в своей стране, но я и не ее задроченный гражданин. Я из тех happy few, кто может себе позволить любить эту страну странной любовью.

Она - моя. Я мысленно совершаю большое количество гадостей, в реальности - меньше, но совершаю. Мне хочется каждому иностранцу дать по морде. Я люблю очнуться непонятно где, голый, сраный, вот с такой головой. Я люблю русских баб. Я могу выпить три бутылки водки и не упасть под стол. Я наплевательски отношусь к своему здоровью, как и все прочие мои соотечественники. Мне привычен русский простор. Но я ненавижу эту страну. Как государство. Как скопище идиотов. Как гнилое место. И - все равно - я не уезжаю. Но я знаю: в старости лучше жить в Калифорнии. Там до лет можно легко дышать свежим воздухом. Плавать на каноэ.

Но мне там будет тошно. Мне интереснее с русскими, чем с иностранцами. С русскими веселее. Мне тесно с иностранцами. Мне не хватает в них воображения. Русское воображение - продолжение вранья. У русских сильное воображение.

Но мне надоело жить в государстве, которое не умеет быть государством. Мне противны фашисты. Радикальные, бритые и умеренные, бородатые. Мне надоело нытье, беспомощность.

Я живу в России как посторонний, потому что я живу лучше многих и могу себе позволить говорить все, что думаю. Я не боялся власти, я жил свободно в СССР, я так свободно жил, как никто. Надо мной нет начальства, подо мной -подчиненных. Свобода дает мне возможность думать так, как я думаю. Мне повезло. Но это только временное везение.

Я живу совсем с краю. Кто-то живет тоже с краю, но ближе к центру, кто-то живет между краем и центром русской жизни, кто-то живет ближе к центру, и чем ближе к центру, тем мучительнее и страшнее, тем грязнее и беспомощней, тем отчаяннее, и центр - это ад.

народные умельцы

Я еду по Берлину под проливным дождем. Со студентами. Вдруг какая-то машина остановилась. Заглохла. Студенты выбегают и толкают. Мокрые полностью. А мы говорим - немцы.

А тут у меня в Подмосковье машина сломалась. Я только махнул рукой: помогите - набежала куча народных умельцев. Доброжелательные ребята. Дима. Слава. И другие. Машину долго били кувалдой. Наконец она поехала, но когда я приехал на ремонт, знакомый механик Володя остолбенел.

русские радости

Застолье - не русское слово, а перевод с грузинского, но это не имеет значения, потому что русский стол - наверное, самый лучший стол в мире. Есть тихая прелесть русского приготовления еды, есть все эти женщины, которые, не считаясь с работой, готовят. Они так весело суетятся и вкусно готовят.

Я уважаю бесполезное застолье, с безобразиями. Помню, я дважды дрался с Иосилиани. Свирепо били друг друга по морде. Есть что вспомнить.

любовь

Мне говорил один знаменитый поляк:

- Знаешь, чем русские девушки отличаются от всех прочих?

- Знаю, - уверенно отвечал я, - они трахаются дней в году.

- Неужели так много? - удивлялся поляк.

- Разве для них это много? - удивлялся я.

- Очевищьче! дней в году они смотрят тебе в глаза и говорят: ангел ты мой!

рабочий класс

- Советская власть кончилась в году, - сказал мне старый маляр, который красил стены в квартире моих родителей в -е годы.

Я удивился осмысленности его слов и запомнил на годы. Возможно, маляр был троцкистом, не в этом дело. Главное, что он был. Это была единственно исторически продуманная часть речи, которую когда-либо я услышал от русского рабочего. Не помню его лица, но, может быть, он и был тем рабочим классом, пролетариатом, который кончился в -ом году

худшие

В России методично перебили всех лучших. Перебили лучшую аристократию, лучших попов и монахов, лучших предпринимателей, лучших меньшевиков, лучших большевиков, лучшую интеллигенцию, лучших военных, лучших крестьян. Остались худшие. Самые покорные, самые трусливые, самые никакие. И я - среди них. Тоже - из худших. Из отбросов. Мы засоряем землю. И понять, какими были эти лучшие, уже нельзя. Да и не надо. Все равно из худших не слепишь лучших.